Про то, что рука у Ондрейки плетью болталась, и не помянул Алексей Михайлович. Шибко злобился на него. Сам бы, кажись, посохом убил. «Вишь, лекаришка неудобный, – дрожит весь, раз кулаком дать, из его и дух вон. А тут тронуть не моги. Царевичу вред будет».
Так и стал снова Ондрейка во дворце жить. Хуже темницы ему тот дворец стал. А ну, захворает кто – тотчас на него нанесут – тут уж не избыть ему пытки.
Федору Алексеевичу вскоре снова лучше стало. Недели не прошло, как повеселел царевич, стал с постели проситься. А там и ходить ему Ондрейка позволил. Совсем здоров стал Федор Алексеевич, а царь Ондрейку все из дворца не отпускал.
Олена не раз наведывалась во дворец, да не допускали ее долго до Ондрейки. От Одоевского князя только и дозналась она, что не будут казнить Ондрейку. А жить ему великий государь указал во дворце, лекарем при царевиче Федоре Алексеевиче. Рассказал ей князь Никита Иванович, что хромой стал с пытки Ондрейка и рукой одной не владел.
Плакала сильно Олена Ивановна, а от людей таилась. Не хотела про свое горе никому рассказывать.
Снег первый на Москве выпал, грязь прикрыл. А мороз не сильный. И солнышко светит. Светло, весело, колокола звонят.
На Красной площади народу – не протолкаться. Шум, крик, гомон. Гуще всего толпа у Спасских ворот. Толкаются, жмутся, друг другу на плечи лезут. А тихо, – криков, ругани не слыхать.
У самой стены Кремлевской Прошка стоит. И боченок с ним рядом и жбан в руке. Да не кричит Прошка: «Кому кваску? Медвяный, игристый! Кому кваску?» – Кричать не к чему. И так отбою нет – наливай лишь. Гроши да денежки так и сыпятся.
Прошка ныне на Красной площади большой человек стал. Всяк к нему пробраться норовит, – кваску испить да и послушать. И как не послушать? Какие дела сказывает, словно в сказке.
– И вот, православные, – говорил Прошка, – трижды уж он в тот день про то рассказывал, а народу с каждым разом все больше, – выхожу я с боченком из дому, на площадь идти, а на дворе стрельцов видимо-невидимо, и подъячий сам из суда. «Ты, молвит, – Прохор Охапкин?» – Я, говорю, самый и есть. Что вам от меня надобно? – «А за тобой, молвит, из суда сам боярин прислал – потому у его до тебя дело». – Ну, говорю, идем, коли так, к боярину. Он самим государем поставлен. А я государю верный слуга.
– Вишь ты, – вздыхает какая-то баба.
– Приходим в Приказ, а там сам боярин за столом сидит – стра-ашный. Глазищи у него ба-альшие, круглые. Глянет – душа в пятки уйдет.
– Ахти, страсти какие! – пищит старушонка.
– Ведут меня к столу, и боярин мне тотчас говорит: – Ну, Прохор, говори – ведаешь ты того человека? – И лекаря нашего, Ондрея Федотыча, мне указует. А Ондрей Федотыч стоит, в чепи закованный. Два стрельца его за плечи держут… – «Ведаю, говорю, государь боярин». – А ведаешь ли ты, Прохор, что то́ есть самый злой колдун и чародей? – а глазищами-то так и ворочает. А я ему: «Не, государь боярин, я того лекаря, Ондрея Федотова, сколь годов ведаю. И нет за им никакого волшебства и чародейства. Лекарь он добрый. Кого хошь вылечит». Боярин как крикнет…
– О-ох! – слышится в толпе.
Прохор круглит глаза: – Ка-ак крикнет! – снова говорит он: – Как ты такое слово молвить можешь! Все послухи показали, что вор он, Ондрейка, и чародей. Вот Феклица, бабка (померла она с пытки). Вот Улька Козлиха – изветчица (в срубе на болоте сожжена)…
– Вишь ты, – замечают в толпе, – и послухов-то и изветчиков бог наказал.
– Не иначе, – говорит квасник, – потому – лжу молвили. Ну, я боярина не испужался. Тотчас говорю: «Государь боярин, поклеп то́ все. Как мне того Ондрея Федотова не знать, коли я в одной избе с им сколь долго живу – он в клети, я в подклети. И хозяйка его, Олена Ивановна, завсегда у меня мой квас покупывает. А лекарь тот, Ондрей Федотов, добрый, и всех лечит, а особливо робят, что ножками недужат».
– Вишь ты, куда загнул.
– Ну, и ловкой ты, Прошка, малый!
Прошка погладил бороду.
– А боярин мне: – Мотри, Прохор. Отдам я того лекаря в Пытошную, и коли с пытки он повинится – сыму я с твоих плеч буйну голову.
– Ох! Неужли не забоялся ты?
– Не, не забоялся. Чего мне бояться, коли я истину молвлю. Говорю боярину: – Ладно, государь боярин. Руби с плеч голову, коли повинится Ондрей Федотов. Да не повинится он, – потому богу не грешен, царю не виноват.
– Так и сказал?
– Так и сказал.
– Ну, и молодец ты, Прохор!
– И не повинился Ондрей Федотов? А за што ж ему голову рубить хотели?
– А то, вишь ты, – заговорил опять Прошка. – Вроде как воспытанье ему остатное было. Государь повелел: на плаху его положить, топором над им палачу махнуть… Ну, коли он колдун, беси к ему тотчас и слетятся, своего слугу выручать. Коли слетятся – тут ему голову и рубить, а коли нет – тотчас его во дворец везти – самого государя царевича, Федора Алексеича, лечить, потому как он, Ондрей Федотов, самый первый по Москве лекарь.
– Так и повезли?
– Так и повезли. А вы на болоте-то ай не были, как ведьму-то в срубе жгли? Ведьма та, ой, лютая! Думают сожгли, ан не тут-то было.
– Аль обернулась чем да вылетела?
