Ушел. Оглядеться Ондрейка не поспел – богачество-то какое! – распахнулась дверь. Государь вошел. Дородный, блестит весь. А на лицо и глаз поднять не посмел Ондрейка. Сразу в ноги упал, лбом об пол стукнулся, да так и лежал, головы поднять не смел.
– Вставай, – сказал государь. – Говорить мне с тобой надобно.
Ондрей поднялся, а с колен все же не встал. Не посмел. И ноги-то вовсе не слушались. Да государь про то́ и не поминал больше.
– Ну, Ондрейка, слухай. Повелел я тебя с плахи снять и во дворец привесть, чтобы ты сына нашего, Федора царевича, вылечил. Покуда лечишь, во дворце жить будешь. Вылечи лишь, мотри. Не вылечишь, – государь сразу пришел в гнев, – не вылечишь, – лютой казни тебя предам! На пытку отдам! В срубе живьем сожгу!
Ондрейка весь дрожал. Царь вдруг опомнился и также быстро успокоился.
– Ну, не трусь. Лечи, знай, хорошенько. Никого, мотри, не слухай. Как сам знаешь, так и лечи. Оптекаря тебе дам, – что велишь, тотчас изготовит. А коли не дохтурское снадобье надобно будет, куда хошь посылай, запрету тебе нет. Мотри, едино-одно памятуй – должён вылечить царевича, – а каким обычаем, про то спросу нет. Смекаешь?
Ондрей мало что смекал – и на ум не приходило, что про колдовство государь помышлял. Одно видел – не уйти ему от лютой казни. Государь снова начал приходить в гнев. Рука у него с силой сжала посох, он уж хотел по обычаю стукнуть им грозно по полу, да вдруг подумал: «Напугается, ума бы не решился. А нет боле ни на кого надёжи. Дохтура не сладят. Ворожею во дворец не позовешь. А Ондрейка – лекарь же. А и чародейство, сказывают, тож ведает – не немец, наш русской».
– Ну, Ондрейка, – заговорил царь ласковей, – не трусь. Я трусов не люблю. Говори, – можешь царевича вылечить? Говори же!
– Великий государь, – заговорил Ондрейка тихо. Дрожал у него голос, обрывался. – Коли воля твоя на то, буду лечить царевича… Что ведаю, сполню. Многажды ножки робяткам лечивал… и мужам тож, и вылечивал, не обижались… – Государь ласково кивал головой. – Добрыми снадобьями лечивал, великий государь. Наклепали то́ на меня, будто…
Государь снова начал хмуриться. Ондрейка в страхе замолчал.
– Молвил я тебе, про то спросу нет, каким обычаем лечивал, – заговорил Алексей Михайлович. – Наш тебе, великого государя, указ – вылечи царевича. – А как, – про то сам ведать должён. Ну, ин, будет. Подь к царевичу, посмотри его, – коль тебе то́ надобно? – государь вопросительно посмотрел на Ондрейку.
– Надобно, великий государь. Без того лечить не мочно.
– Ну, вставай ин, – сказал царь. – Пойдем в опочивальню к царевичу. Мотри лишь, коли снадобье какое царевичу дашь, сам ране испей и спальнику надкушивать давай.
Себя не помнил от страха Ондрейка, когда царевича лечить велел ему царь. Кабы не ножками болел Федор Алексеевич, ни по чем бы не взялся. Сказал бы царю: «Вели лутче голову рубить, великий государь – где мне против немцев».
Ну, а ту болезнь Ондрейка по своему лечил, иначе чем немцы. Как в Смоленске еще жил, – у Оленина отца, Баранникова Ивана, ноги вдруг отнялись. Позвал он Ондрея. Первый раз и увидал тут Ондрейка Олену. Сразу на сердце ему пала девка. Задумал за себя взять. Да Баранников из торговых людей богачем слыл – за лекаришку ни в жизнь дочку не отдал бы.
Вот и стал Ондрейка голову ломать, как бы Баранникову угодить, ноги ему выправить. Немцы доктора́ учили его, что от цынги та боль бывает, и лекарства от цынги же давать велели. Да не было от того пользы никому. Думал, думал Ондрейка, да и надумал, что та боль в суставах, и от застуды, надо быть. И лечить стал по новому. В скором времени и лучше Баранникову стало. А там и совсем здоров стал. Не знал, как и чествовать Ондрейку. На радости и Олену за него отдал.
С той поры многих так лечивал Ондрейка и помогало.
Вот и царевича теми же снадобьями лечить надумал.
В скором времени лучше стало Федору Алексеевичу. Зашевелил ногами, а там и вставать начал.
Дивились немцы доктора́. Фынгаданов радовался, словно сам он царевича вылечил. Хлопал Ондрейку по плечу, «камрад»[63] называл. Не было в нем зависти, и Ондрейку он любил. Ну, а другие доктора злобились, наговаривали царю на Андрея, говорили, – как бы не помер с того леченья царевич, неведомыми зельями лечит его Ондрейка. Нечисто видно дело.
Ну, и бояре тоже. Давно Одоевского с царем поссорить замышляли, – а тут случай такой вышел. Стали они нашептывать царю, будто хвастает Одоевский, что колдуна государю привел, и колдун у Государя-де во дворце днюет и ночует. Да и сам Ондрейка будто похвалялся: «что хочу-де, то государь по моему слову и сделает. Захочу, сам боярином стану».
Скор на расправу был Алексей Михайлович, даром, что «тишайшим» его прозвали. Федор Алексеевич на ту пору уж ходил по горницам. А дальше сами немцы лечить брались. Как услышал про похвальбу Ондрейкину царь, разбирать долго не стал, раскипелся гневом, велел привести лекаря и сразу закричал на него:
– Боярином быть надумал! А в Разбойный приказ вновь хошь?
Задрожал весь Ондрейка, в ноги царю повалился. Не знал, что и сказать.
