– То-то – вылетела! Поколь вы все вверх морды то подняли, а она, окаянная, червем оборотилась да из-под сруба-то и выползла. Кабы мне час, я бы ведал, что́ с ей делать. А тут как есть бирючи скачут, Ондрей Федотова ко дворцу просют. Ну, и меня, ведомо, с им – как я за его порукой. Подали нам лошадей белыих, разубраныих, к Одоевскому князю поскакали мы враз. А там во дворе карета царская дожидается, золотая вся, а с нутри бархатом малиновым обитая. Ну, переоблоклись мы тотчас в шелки да в бархата, ферязи парчевые надели. Сам Одоевский князь холопов поторапливает, а дворецкий нам прислуживает. Покатили мы ко дворцу, – Ондрея Федотова тотчас к царевичу повели, а меня сам государь привечает: – «Спасибо тебе, молвит, Прошка, что не побоялся ты правду молвить. Завсегда мне, молвит, такие слуги надобны. А проси ты у меня, молвит, за то, что́ ты хошь – аль казны златой, аль камней самоцветныих, аль шубу с моего плеча». – А я государю в ножки поклонился и говорю: – Не надо мне, свет государь, ни казны златой ни камней самоцветныих – что допустил ты меня пред свои царские очи, то любей мне злата-се́ребра. Государь меня тут с полу подымает и говорит: «Коли так, дай я тебя, верный мой слуга, в уста сахарные поцалую. А и вот тебе мой останный сказ, коль не хошь казны, торгуй отныне квасом безданно, беспошлинно по всему моему царству-государству».
– Богатеем станешь, Прохор, как беспошлинно торговать будешь, – сказал старик в толпе. – Подешевше бы квас-от ноне продавал.
– Подешевше! – осердился Прошка. – Не хошь, не бери, не неволю. У меня, чай, во дворец ноне квас берут. Останный лишь сюда выношу.
– Ну, ты, сквалыга, молчи, знай! – накинулись на старика, который перебил Прошку. – Не про то сказ. – Сказывай, Прохор Мелентьич, что ж с лекарем-то стало?
– А что с лекарем? Вылечил он живой рукой царевича Федора Алексеича, и за то ему тотчас государь самым старшим надо всеми дохтурами и лекарями быть указал. А жить ему во дворце, а пить-есть с золотых блюдов, а ездить в золотой карете.
– А ты где ж теперь, Прохор Мелентьич, жить будешь?
– Я? А мне тож во дворце хоромы отводили, да мне не с руки. У меня там, на слободе все квасное заведенье справлено.
– А что ж с ведьмой то той, – так и уползла червем? – спросил кто-то.
– Уползла треклятая, а там кошкой обернулась. Кабы не я, сколь бы много людей перепортила. Ну, да я тех ведьмов не боюсь. Я с ими враз справлюсь.
– Да ну?
– Вот те и ну! Ноне в ночь – как почала она на крыше у меня мяучить. Я тотчас трубу открыл, потому ведьмы завсегда в трубу норовят, а на шестке-то чан со свячёной водой поставил. Она, как в трубу шарнет, с лёту-то враз в чан и угодила. Кабы вода простая, она б выкинулась и когтям мне в глаза и вцепилась, всю кровь бы мою выпила.
– Ахти, страсти какие! Неужли не забоялся?
– Э, я еще и не такое видывал! Стану я ведьмов бояться. Она, как в чан попала, тотчас человечьим голосом и заговорила: «Отпусти ты меня, Прохор Мелентьич, а я за то тебе во век слугою буду!» – А я: – Не, не такой человек Прохор Мелентьич, чтоб с ведьмам якшаться. – Тотчас закрестил ее трижды и ножом накрест по голове вдарил. Она и околела. Поутру я ее в овраге зарыл и кол осиновый вбил – не уйдет.
– А бесов ты, Прохор Мелентьич, видал?
– Видал. Как не видать? Ведомо, видал… Вот как почнет Ондрейка Федотов бесов скликать…
– Ондрейка, Федотов? Лекарь тот?
– Тьфу ты! С вами язык замелется! Ну, што пристали? Проваливайте! Дайте иным дорогу. Не пройти – квасу напиться… Кому кваску? Медвяный, игристый! Кому кваску? – нараспев завел Прошка. – Проходи, проходи, чего стали!
А Ондрей в тот самый час домой на Канатную слободу пробирался. Не в золотой карете, а на своих хромых ногах. Царевича-то он вылечил хорошо. А сам так хромым и остался. Одна нога пальцами внутрь выворочена – калека совсем. Благо еще правая рука цела осталась, ей все делать мог. Левая так и болталась плетью, да хоть не болела. А ходить все больно было. Еле ковылял. Кабы попросил ближнего боярина, верно бы велел ему лошадь дать, да боялся всех во дворце Ондрейка. А больше всех самого царя. Другой раз и ласково с ним говорил Алексей Михайлович, а у Ондрейки все веры не было. Думал – вот опять в Разбойный приказ сошлют. Первый раз еще домой побывать пустил его царь. Видно боярин Одоевский словечко замолвил. Очень уж Олена князя просила.
И сама Олена рядом с Ондрейкой шагала. Поглядывала на него искоса жалостно, а заговорить все как-то не заговаривала. Другой словно Ондрейка стал.
Не первый раз она его видала. Как совсем выздоровел царевич, стали иной раз Ондрейку к ней на крыльцо вызывать, когда ни царя ни царевича в опочивальне не случалось.
Да разве на крыльце поговоришь – дьяки там толпятся, окольничие, дворяне. Поглядит она на Ондрейку – рука одна болтается, как неживая, в лице ни кровинки, глаза чего-то большие стали. Так бы и погоревала над ним, да где ж! – плакать и то во дворце не смела, не то что причитать.
