— Надо быть круглыми дураками, чтобы думать, что я в действительности выступлю на суде с требованием привлечь администрацию корпорации к уголовной ответственности за расстрел рабочих. Да что я, с ума сошел, господа? — Он захохотал. — Впрочем, это хорошо, что они такие олухи. Был бы у них ум да образование, нам бы пришлось туго. Не желаете ли полюбопытствовать? — Керенский из кучи бумаг вытащил одну и стал читать.
«Я, рабочий Пророко-Ильинского прииска Иван Усов, даю эту доверенность его высокородию присяжному поверенному Судебной Палаты господину Александру Федоровичу Керенскому в том, что доверяю выступить от моего имени с ходатайством о привлечении к уголовной ответственности главного инженера Ленского золотопромышленного товарищества Александра Гавриловича Теппана, с доведением моей просьбы до высоких царских учреждений».
— Стало быть, вам верят, Александр Федорович.
— Не все. В забастовке участвовало восемнадцать тысяч человек. Доверенности подписали только десять тысяч. О чем это говорит?
Генерал-губернатор пожал плечами.
— Остальные сомневаются в нашем правосудии или вовсе в него не верят. Можем ли мы равнодушно взирать на это? — Керенский возвысил голос.
— Какое отношение к этому имеет ваша речь, Александр Федорович? — в упор спросил генерал-губернатор.
— Самое непосредственное, Николай Николаевич. Моя речь, произнесенная сегодня с палубы, помешает революционерам и бунтовщикам сеять в народе смуту и недоверие к высшим властям. Сегодня все, кто были на берегу, поверили, что суды и судьи наши справедливы!.. Надо быть политиком.
— Как, то есть, политиком? — удивленно спросил генерал-губернатор и пристально посмотрел на Керенского.
— Сейчас объясню, если изволите. Девятнадцатый век миновал, Николай Николаевич. Наступил век двадцатый.
— Разумеется.
— Век политики и дипломатии. И революции. Да, да, революции. И если мы держать себя будем по старинке, нас сметут!..
— Не согласен! — почти выкрикнул генерал-губернатор. — Всех, кто занимается политикой, следует карать по всей строгости закона! Стоял на этом и стою! Этому надо подчинить все — полицейский корпус, жандармское управление, солдат, пулеметы, пушки! Ну, что они сделают голыми руками? Да любая революция будет потоплена в крови! А вам, дорогой Александр Федорович, — его превосходительство перешел на интимный тон, — позвольте подать хороший совет: прекратите игру в политику. Не достойно это в вашем положении и рискованно.
Керенский забегал по каюте. Генерал-губернатор, развалившись в кресле, наблюдал за ним.
— Ваше превосходительство, — заговорил после паузы Керенский, — полиция, жандармерия, вооруженные силы — все это хорошо, но есть нечто более могущественное!
— Что?
— Слово. Под солнцем нет ничего сильнее слова!
— Не понимаю, — опешил генерал-губернатор.
Керенский подошел к столу, стал и, глядя в глаза генерал-губернатору, заговорил:
— Предположим на минуточку, ваше превосходительство, следующее: по высочайшему повелению мы прибываем на прииски и во всеуслышание говорим рабочим, что в кровопролитии администрация корпорации совершенно не повинна. Во всем виноваты рабочие! Что бы было, а? — Керенский скрестил руки. — Рабочие немедленно взбунтовались бы! Это с быстротой воспламенившегося пороха распространилось бы по всей империи! Да-да, с этим не шутят! В действие были бы двинуты войска — много войск, полиция. По всей Европе шум: «В России революция». А так, — он взял в левую руку золотую цепочку от брелка, — все тихо-мирно и все довольны. Потому что пущено в ход слово.
— А что вы будете говорить на суде?
— То, что нужно. А этим мусором я не намерен утяжелять свой багаж. — Керенский стал сгребать со стола доверенности и бросать их через открытое окно в реку.
Когда была выброшена последняя бумажка, генерал-губернатор выглянул в окно, потом посмотрел на Керенского и затрясся в смехе.
— Вот это удружил, будут помнить! — закричал он на всю каюту и хлопнул Керенского по плечу.
Войдя в Лену, «Генерал Синельников» повернул против течения, поэтому пароход шел медленно. Арестованные коротали свое время в разговорах и воспоминаниях. Трошка рассказал, как он впервые, в семнадцатилетием возрасте, попал за решетку. Работал он кочегаром на кожевенном заводе и однажды уснул у топки. Мимо проходил хозяин, разбудил кочегара и избил. Трошка был самолюбив, горяч, поздно вечером подстерег хозяина у дома его любовницы, когда тот шел к ней на ночь, и изломал о его спину увесистую палку. Дело происходило в темном, глухом дворе. Пока на крик: «Караул, убивают», прибежал околоточный, Трошка отбросил в сторону обломок палки и убежал. Но хозяин узнал кочегара по мохнатой шапке, которую Трошка потерял при бегстве.
Строптивого кочегара за избиение хозяина приговорили к двум годам тюрьмы.
