Федору особенно нравилась одна, которую пела старая Федосья:
Федор разогнул спину, выпрямился и полной грудью вдохнул чистый, свежий воздух. Далеко на снег отбросил суковатую палку — посох. Не нужно больше притворяться нищим. По крутому и высокому прибрежному откосу бегом устремился вниз, к Лене, точно ребенок, бросающийся в объятья родной матери. Да, великая якутская река была для него такой же родной, желанной, как вскормившая его мать.
Трещали, жгли воздух январские морозы. Над городом плотной пеленой застыли дым и туман, отчего даже днем дома тонули в полумраке, который, казалось, поскрипывал на морозе. Люди старались поменьше выходить на улицу, откладывая свои дела до более теплых дней.
В полдень туман несколько рассеивался, небо прояснялось, на южном склоне, над самым горизонтом, показывалось солнце и вскоре снова заходило.
Улицы были безлюдны, но в учреждениях работа шла своим чередом. В штабе ЧОН всегда полно народу — все время приходили и уходили вооруженные комсомольские патрули.
Семен Владимиров был назначен комиссаром ЧОН.
Однажды днем в штаб ЧОН прибежал нарочный с пакетом для комиссара. Семенчика вызывали в губчека.
Встретил Владимирова Слепцов. По его бледному, осунувшемуся лицу Семенчик понял, что Платон Алексеевич уже давно не высыпался. Слепцов первым пропустил комиссара в кабинет, пригласил сесть.
Немногословно, как всегда, он объяснил, зачем Семенчика вызвали в губчека. Комиссар молча выслушал и, когда Слепцов кончил, ответил, что готов выполнить задание.
— Никто, не единая душа не должна знать, что ты везешь пакет. Для ямщиков и всех прочих, с кем придется встречаться в дороге, ты боец, сопровождающий почту. — Слепцов протянул Семенчику пакет, запечатанный сургучом. — Береги его как зеницу ока. Может случиться, что тебя схватят бандиты. Но пакет не должен попасть им в руки! Ты должен будешь уничтожить его любым способом.
— Понял, Платон Алексеевич!
Вскоре у подъезда губчека остановилась почтовая подвода. Ямщик слез с саней и хотел войти в здание. Но его остановил часовой.
Ямщик стал шуметь:
— Почему не пущаете? Мне велено приехать и захватить почтальона! Эй, почтарь!
На крик вышли Слепцов и Семенчик. На комиссаре романовский овчинный тулуп. Из-за поднятого воротника не видно лица, одни глаза блестят, и ямщик, глядя на «почтальона», не мог сказать, стар он или молод, якут или русский. В руках отъезжающего была только переметная сума — весь его багаж.
В полуверсте от церквей святой Богородицы — оттуда начиналась Багарахская дорога — они встретили пешехода в рваном полушубке, устало бредущего по обочине.
Лошадка поравнялась с человеком и остановилась — этому обучены якутские лошади.
— Куда путь держите? — спросил пешеход.
— Гоню ям. А ты?
— Домой иду. Уже пришел.
— Далеко странствовал?
— Далеко. — Путник неопределенно махнул рукой.
— Ну, иди. Тебя дома, должно быть, заждались. Жена, дети. Но!.. — крикнул старик и, хлестнув кобылу по крупу, пустил ее рысью.
Откуда было Семенчику знать, что ямщик только что разговаривал с его отцом, который возвращается с боевого задания? И Федор не мог признать в почтальоне, закутанном с головой в полушубок, своего сына, — он и помнил-то Семенчика только малышом.
Семен Владимиров ехал вверх по Лене. Ехал днем и ночью без остановок до самого Олекминска.
Передохнув в городе несколько часов, он явился к начальнику почты и сказал, что ему нужно следовать дальше.
— Переночуйте здесь, а утром поедете.
— Я должен немедленно ехать.
— Дайте-ка сюда вашу путевку. Я обязан отметить, до какого станка почтальон следует.
Надо было указать станцию, а Семенчик не знал, где он встретит отряд Каландарашвили. Отправляя его с пакетом, Слепцов сказал, что часть отряда, выделенная для отправки в Якутск, начнет свой марш от ямского станка Батамай. Вспомнив об этом, Семенчик сказал, что следует до станка Батамай.
Взглянув на Семенчика, начальник почты что-то написал в путевке и, возвращая ее, спросил:
— Долго там задержитесь?
— Не могу сказать. Возможно, поеду дальше.
