Улыбнулась Катька приветливо и дала чиновнику облобызать свой башмак, а может, и повыше… Нашего брата она любила… Дальнейший разговор происходил, надо полагать, у Катьки в горнице, за чашкой чая. «А как там местность?» — спрашивает она у него. «Где как, — отвечает он, а сам косится на вырез в платье. — Местами так пригоже что глаз не оторвать, и такое приволье для скота, а местами — одни камни. Я и там, и там столбики ставил».
«Ничего, граф, — сразу графом стал, — успокаивает его Катька, а сама под столом ножкой двигает. — Номера всех столбиков вложи в один мешок. Пусть вытягивают мужики: кому какой номер на счастье выпадет, там и будет справлять государеву службу. А уж кому что попадется — зависит от фортуны. Обижаться-то не на кого… Граф, у меня туфля спала».
Чиновник был догадлив, бросился под стол туфлю на царскую ногу надевать. Взял он в свои белые руки туфлю, а сам дрожит: а вдруг нечаянно коснется рукой голой пятки царицы или пальчика! Смерть! За это в те времена казни предавали. Изловчился, надел туфлю, не коснувшись царственной ножки! Пронесло, уф!..
«Это все, на что вы способны, граф? — говорит ему Катька, а у самой в глазах чертики прыгают. — А что вы еще делать умеете?» Чиновник выглядывает из-под стола ни живой ни мертвый.
«Повелевайте, ваше величество! Все сделаю!»
«Разорвите, граф, на мне это платье, оно мне надоело, тянет под мышками».
А платье-то из парчи, золота и серебра, она его всего два раза надела.
Чиновник стоит, хлопает глазами, не знает, как быть.
Катька вскочила, да как топнет ножкой:
«Повелеваю!»
Ну, тут уж некуда деваться, схватил чиновник обеими руками ее за пазуху да ка-ак рванет — ды-ыр! Сорвал с нее платье и давай со зла драть его на лоскутья. Катька стоит в одной рубашонке, водит руками по бедрам и хохочет! Заливается: «Рви и сорочку!»
Сорвал чиновник с нее сорочку и обомлел. Стоит перед ним сама Екатерина Вторая в чем мать рядила! Стан стройный, тело белое, лебединая грудь колыхается. Стоит и аж притопывает.
«Раздевайтесь, князь? Скорее…» — шепчет одними губами.
Переждав, пока Каландарашвили перестал смеяться, старожил продолжал:
— А утром, лежа в кровати под балдахином, они вдвоем сочинили указ. Я его почти наизусть помню: «И помещики, и монастыри, во владении коих имеются крепостные крестьяне, не смеют препятствовать переселяться на реку Лену для исполнения государевой службы. Все переселенцы на тамошние земли от крепостной зависимости освобождаются. Кроме прочего, сии крестьяне безвозмездно получают по четыре лошади, по две коровы, по тридцать пудов зерна, сохи да косы. А кроме сего, государевым ямщикам и летом и зимой положить ежемесячное жалованье по пять рублей серебром».
И вот потянулись крепостные крестьяне на край света, в морозные, вьюжные края! От гнета и притеснения подальше.
— Вы вот русские. И по-якутски говорите запросто. Неужели это так просто, научиться по-якутски? — спросил Каландарашвили.
— Мы ведь живем здесь с деда-прадеда. И все время среди якутов. И вокруг нас — якуты. И в Хахсыте, и в Октеме, и в Улах-Ане — везде. И живем мы с ними душа в душу, как с родными, делим и радость и горе. Они по-русски умеют, а мы — по-якутски.
— А морозы здесь почему такие трескучие? — Бородатый командир улыбнулся в предвкушении какой-нибудь занятной легенды.
— A-а, это неспроста, — оживился старожил. — Рассказывают старики, будто обитает тут у нас Бык Холода. Все люди и звери выдыхают теплый воздух, а этот Бык дохнет — мороз!
— Расскажите о Быке, — попросил Каландарашвили.
— Что ж, можно. Давным-давно в отдаленный край, в котором мы живем, первым переселилось якутское племя. Было это летом, все вокруг сверкало, благоухало, зеленело. Промелькнуло лето незаметно. Наступила зима — лютая, морозная. Якуты, не привыкшие к суровому северу, попали в беду страшную, неожиданную. Погибали люди, падал скот.
«Откуда такая напасть? Кто послал на нашу голову такой мороз?», — спрашивали друг у друга якуты.
Нашлась одна древняя старуха, которая давно слышала, что есть на свете и пурга, и мороз. Еще в старину поведали мудрые старцы: «Далеко-далеко, у самого Ледяного моря, вертится огромная ось. А на той оси — большой-пребольшой Бык, дух Ледяного моря. Бык-то своим дыханием и напускает на землю такой мороз да холод, хочет прогнать людей в теплые края».
«Давайте, соберемся всем племенем и свернем Быку голову!» — захорохорилась молодежь, как будто речь шла о простой скотине.
«Что вы?! Опомнитесь! — воскликнула та самая старуха. — Он вас в сосульку превратит! Когда Бык дышит, посапывая, с середины Ледяного моря рвет и кружит страшная пурга, все вокруг заволакивается туманом, птицы замерзают на лету. А когда Бык начинает резвиться, мотать головой с длинными-предлинными рогами, льды Ледяного моря приходят в движение — сталкиваются, трещат и ломаются, словно ледоход весенний бушует».
Голос старожила убаюкивал Каландарашвили. У него слипались глаза. Но ложиться ему не хотелось, знал — стоит лечь и сон уйдет. Давнишняя привычка не спать по ночам. Командующий с трудом улавливал смысл рассказа.
