Иннокентий открыл глаза и увидел, что Майя сидит, ждет продолжения рассказа.
— Ну так вот, с тех пор мы стали жить своим домом… Лучше бы вместо богатства детей полон дом… — Он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой.
— Зато вы теперь богаты, ни в чем не нуждаетесь. — У Майи вырвался вздох.
— Да, богаты… Не так уж и богаты. Если спросить, что хуже всего на свете, многие, наверное, ответят… богатство. Оно лишает покоя. Вся жизнь подчинена тему, чтобы копейка превратилась в рубль. Не знаешь ни сна, ни отдыха. Ни о чем другом не думаешь, кроме того, как подешевле купить и подороже продать. А взять и спросить у самого себя: кому все это нужно?.. Ведь на тот свет не унесешь!..
Так перед Майей открыл свою душу один из тех, кто разбогател, но счастья так и не познал — оно обошло его стороной…
Майя родила сына. Спустя две недели крестный отец Иннокентий свозил младенца в Предтеченскую церковь и окрестил. Ребенка назвали Семеном.
Крестный отец раскошелился, приказал сшить своему крестнику целую дюжину рубашек, купил кроватку, тележку, одеяло, подушек. Отцу ребенка, Федору, подарил шапку из красных лисиц, камусы из лап черных оленей и теплую шубу. Майе купил голубое шелковое платье и черную суконную шубу.
Бездетные Иннокентий и его жена всем сердцем привязались к Семенчику. Старики целыми часами просиживали у его постельки, волновались и переживали, когда он плакал, не знали, чем и как его успокоить, утешить.
До года Семенчик рос хилым, болезненным, плаксивым, часто простуживался, а потом вдруг выровнялся, окреп, стал спокойным и здоровым ребенком.
Майя была на седьмом небе от счастья, в доме с утра до вечера не смолкала песня. Молодая мать везде успевала, и все были довольны.
Вечерами Майя, укладывая спать сына, пела:
Семенник лежал в зыбке и, слушая песню, улыбался во весь рот. Мать пела до тех пор, пока ребенок не засыпал.
Теперь Майю нельзя было узнать. Куда девались усталый, загнанный взгляд, тяжелая походка, худоба, бледность. Майя порозовела, кожа стала мягкой, нежной, движения — быстрые, полные грации, фигура изящная, словно точеная. Старики часто любовались своей работницей и жалели, почему эта красивая, обходительная молодка не их дочь.
В дом купца часто наезжали гости прошеные и непрошеные, ночлежники. Но Майе все равно дом казался пустым и тоскливым, когда Федор находился в отъезде.
В один из зимних вечеров к Иннокентию на ночь попросился якут, одетый в черную суконную шубу на меху из лисьих лап. Был он моложавый, среднего роста, очень бойкий, подвижный, с пышными, черными волосами.
Как только ночлежник вошел в дом и стал снимать с себя шубу, Иннокентий сказал Майе:
— Скорее поставь самовар. Иван Семенович, наверно, замерз.
Приезжий улыбнулся, потер ладони, подвигал руками, словно крутя мутовку, и приятным басом сказал:
— Холод на дворе… Но я не так уж и замерз. Впрочем, от чая не откажусь.
Майе ночлежник не понравился. Какой-то суетливый и, наверно, взбалмошный, напускает на себя важность.
Выходя из комнаты, Майя услышала, как Иннокентий спросил у гостя:
— Как у тебя нынче, Иван Семенович, идут тяжебные дела? — Таким тоном спрашивают: «Какие у вас нынче виды на урожай?»
На родине Майи, в Вилюйском округе, всю жизнь тяжебными делами занимался господин Баскаков. Он был юрист в всегда начатое дело доводил до конца. О нем ходила добрая слава, многих он защитил от несправедливости. «Может, и наш ночлежник такой человек? — подумала Майя и вспомнила о фальшивых векселях. — Не поговорить ли с ним насчет проделки Яковлева? Может быть, он согласится заняться этим делом? Но найдешь ли управу на улусного голову?..»
Когда Майя вышла, гость спросил у хозяина:
— Это что за красотка? Откуда она взялась?
— Это наша служанка.
Иван Семенович несказанно удивился:
— Да она же писаная красавица, и пошла в батрачки?! Хотите, в течение недели выдам ее замуж за богача?..
— Опоздал, голубчик, — ответил Иннокентий. — Она уже замужем, имеет сына.
Как бы в подтверждение слов хозяина в боковой комнате заплакал ребенок. Майя перепеленала сына и вынесла его в комнату.
Купец заулыбался, протянул руки:
— Семенчик, маленький мой, иди ко мне!..
Человечек ответил широкой улыбкой во весь беззубый рот, но к крестному не пошел — стеснялся чужого, а может, боялся.
Майя отнесла ребенка в другую комнату, быстро вернулась и стала собирать на стол.
Когда она вышла, Иван Семенович опять спросил у Иннокентия:
