Он снова читает мысли, подаётся вперёд, безошибочно ловя губами мои губы. Какая там нежность и прелюдии? Почти до боли, почти наказание. И я отвечают тем же, прикусывая нижнюю, втягивая её в рот, посасывая, как лучшую из карамелек. А затем открываюсь, впуская его язык.
Я думала, что Котов разучился целоваться? Наивная! Наверное, эта скотина тренировалась днями напролёт, потому что сейчас он делает это куда лучше, чем тогда, в восемнадцать. И лучше, чем те, с кем мне довелось целоваться после.
Но одних поцелуев, как бы хороши они ни были, уже недостаточно нам обоим, и рука наглого кошака спускается с шеи ниже, лишь мимолётом коснувшись груди, и приподнимает подол майки, ныряя под него. От лёгких, поглаживающих движений бабочки в животе сходят с ума, заставляя внутренности скручиваться в тугую пружину. Не выдерживаю, издаю стон прямо ему в губы, чувствую, как усмехается в ответ:
— Что, уже кончила? — и шипит от нового, более сильного укуса.
— Заткнись!
Я просто поразительно многословна, но попробуй мыслить и изъясняться здраво, когда с твоим телом творят такое. И это ещё цветочки, понимаю, когда Фей открывается от губ, прикусывая на секунду мочку уха, прежде чем прошептать:
— О, ещё нет? Не волнуйся, сейчас исправим…
И исправляет же, гад. Опускает руку ниже, пробирается сначала под резинку шорт, затем ткань трусиков, гладит кончиками пальцев.
— Ох, Ариэль, а кто это у нас такой вла-ажный? — он так томно тянет слова, будто специально нарывается, но я не в состоянии ответить хоть что-то, сосредоточенная на его движениях.
То нежно, одними подушечками, то проникая глубже, почти на всю длину пальца… Фей совершенно точно доведёт меня по психушки или оргазма, причём я совершенно не уверена, до чего раньше.
И мне мало, безумно мало этой неторопливости, намеренной медлительности движений. Но попытка навязать свой темп, вовлечь в новый агрессивный поцелуй, оканчивается провалом. А руку, попытавшуюся спустится к боксерам, ловят на полпути и зажимают между нашими телами.
— Не торопись детка, у нас вся ночь впереди.
За детку получает новый укус, тут же реагируя на него лучшей местью — добавляет ещё один палец, растягивая меня сильнее. И, кажется, оставляя засос на шее. С-скотина…
Ну, точно, скотина, осознаю, когда большой палец ложится на клитор, поглаживая его круговыми движениями. Это слишком… просто слишком, но сопротивления бесполезны. Да и не хочется, уж себе можно признаться.
— Сильнее…
Прошу на выдохе, точнее почти задыхаясь, но тут такое искусственное дыхание, что хочется задыхаться снова и снова, лишь бы оно не прекращалось.
— Желание женщины — закон.
И сладкая пытка продолжается. Как и поцелуи — губы, скула, шея, верх груди, выглядывающий из широкого ворота майки. И я сама закидываю ногу на бедро Фея, облегчая ему доступ, открываясь сильнее, получая поощрительное мурлыкающее:
— Умница…
Да вашу мать…
Сколько прошло? Минуту? Пятнадцать? Час? В моей маленькой вселенной времени не существует вовсе. Только я и он, большего и не надо. Разве что…
Разрядка. Она сейчас нужнее, чем воздух, и если Фей остановится, я точно его убью. А он, наверное, знает, и потому не останавливается.
— Чёрт, какая ты мокрая…
Прерывистое дыхание и третий скользнувший в меня палец работают почище афродизиака, и я понимаю, что всё, не могу. Ещё буквально пара движений и…
Выгибаюсь, прижимаясь грудью вплотную к его груди, прикусываю уже собственную губу…
И просыпаюсь ровно в то момент, когда до оргазма остаётся не больше мгновения. Одна в постели, с испариной на коже, колотящимся сердцем и почти болезненной пульсацией между ног.
Злая.
И неудовлетворённая.
Заснуть обратно у меня так и не получается, хоть и кручусь ещё полчаса с боку на бок, принимаясь то считать (просто считать, потому как фантазии представить этих несчастных овец никогда не хватало), то сочинять глупые стишки, рифма в которых примерно на уровне первого класса. В шесть же не выдерживаю окончательно и выползаю из кровати, раздражённая и не выспавшаяся. Ну, Фей, даже во снах от тебя покоя нет!
Сам Котов просыпается гораздо позже и, пригребая на кухню, обнаруживает меня медитирующей за столом, с кружкой чая, горкой оладий, пропитанным вареньем бисквитом и запекающимися в духовке сэндвичами.
— Сегодня какой-то праздник, о котором я не знаю? — с опаской интересуется он, включая кофеварку и утаскивая один оладушек.
— Да, — не поднимая глаз от стола, безэмоционально откликаюсь я. — Называется — Кристине не спалось. Жуй молча.
И он жуёт. И молчит. Вот только это ни черта не помогает, потому что красноречивые картинки из головы с приходом утра никуда не испарились и теперь отравляют жизнь.
