Заброшенный по окончании заготовки леса Десятый лесоучасток являл собой унылую картину. Лет пять-шесть назад, как здесь отшумели падающие вековые деревья, отвизжали пилы, отурчали трактора. Остались развороченные дороги, поросшие мелколесьем и бурьяном, чернели огромные кучи веток и сучьев, как напоминание о небрежности человека, похозяйничавшего в этих краях. Да печальной памятью темнели на взгорье у ручья два наспех построенных барака для временного жилья. Бараки были построены еще к 37-м годам и обнесены густой колючей проволокой. Но ничего нет вечного. Ушли в небытие – мрачные тридцать седьмые, тревожные – сорок первые. Отгремел и минул радостный, с горечью слез – победный сорок пятый, не уменьшивший кровавую полосу репрессий до самого 53-го года. А 53-й наступит еще не скоро, и эти годы унесут еще много человеческих жизней, и неизмеримо отравят ранимое человеческое сознание. Десятый лесоучасток был официально закрыт, временные постройки за ненадобностью подлежали сносу. Их, как правило, просто сжигали, чтобы не оставалось ничего от той несправедливости, что бытовала здесь когда-то. Но, оказывается, нет ничего постояннее, чем наспех сколоченное – временное. Когда инспектор пожарного надзора района, вместе с участковым милиционером и двумя рабочими приехали сжечь бараки и составить протокол о их уничтожении, оказалось, что бараки набиты людьми, как клопами стены. Здесь оказались дети, старики и старухи, и, какие-то беспризорные люди, которые понуро сидели в закутках и на нарах, и происхождение которых никто не знал. Вопрос о уничтожении бараков был моментально забыт и участковый решительно занялся выяснением личностей. Почти ни у кого не было документов. В лучшем случае у обитателя барака была какая-нибудь замусоленная справка без фотографии. Растерянный участковый сначала вежливо пытался выяснить что-либо о человеке, не выдержал и сорвался на крик, стал выгонять всех из барака. Люди, как сонные мухи, выходили из барака и усаживались около него, другие разбредались кто куда. И первая мысль участкового: – сначала направить их в Орешное, а потом в райцентр, – пусть там разбираются, – лопнула как мыльный пузырь. Пожарный инспектор ретиво помогал участковому выгонять людей на улицу, ибо в его голове пронеслась ужасная картина весенне-осенних таежных пожаров: – А не от этих ли бродяжек начинаются лесные пожары? Нещадно матерясь и горланя властьдержащие плюнули на первоначальную затею. Участковый достал пачку фотографий из планшета и пошел по баракам, надеясь опознать обозначенных людей в розыске. Никого он не нашел. Только из дальнего конца второго барака, вдруг шмыгнули друг за другом двое мужиков и скрылись в кустарнике на косогоре. С пистолетом в руке участковый бесстрашно бросился за ними. Стой, стрелять буду! Но густой кустарник быстро охладил его пыл. Тогда он почти ползком стал пробираться на голос, который подал один из беженцев. Он уже хотел выстрелить для острастки, но тот же голос уж очень просительно послышался совсем невдалеке. Да, не тамашись начальник, бяда у нас! А ну, руки за голову! – рявкнул страж порядка, и быстро разогнувшись глянул поверх кустарника. Он мельком увидел две обросшие образины, которые тут же нырнули вниз. Лица их были болезненно-сморщенные – это он заметил хорошо. У одного из них поверх кустарника торчали кисти рук. Предчувствуя недоброе, участковый залег за кустом и рявкнул: – Встать, руки за голову! Из-за кустов опять показались две головы и, дергаясь от какого-то беспокойства, заныли: – Начальник, прости нас, стоять не можем! Понос у нас, животы болят! Ой, ой! – скорчился один и опять исчез за кустом. Только тут участковый потянул носом и почуял неладное; вокруг изрядно воняло. Быстро оглядываясь, он ощутил под коленями что-то скользкое и гадкое. Глянув на руки, которыми он опирался на траву, стало все понятно. Вляпался так, что на раздумья не оставалось ни секунды. Выворачивающий наизнанку приступ рвоты согнул его пополам. Елозя коленями по загаженной весенней траве, он отползал прочь от этого места, опираясь пистолетом о землю, а другую, испачканную руку, держал на отлете. Поносные сидельцы, не на шутку перетрухнувшие создавшимся положением, схватив штаны в руки, пустились назад в бараки. В лес никак нельзя, – очухается мусор – пристрелит без разбирательства. А среди людей не посмеет. Греха более, чем запоносили, на нас нет: – рассуждали мужики, укладываясь на нарах. А участковый, проблевавшись до печенок, еле прибрел к ручью, и с полчаса плескался, приводя в порядок себя и свою одежду. Нашедший его пожарный инспектор, рванувший на поиск беглецов в другую часть леса, вспотевший и разгоряченный предложил: – Поджигаем бараки, выскочат как миленькие, коли жить захотят! Остывший и умытый участковый медленно повернул голову и философски заключил: – Жить, говоришь? Жить-то все хотят. Даже вот так хреново: – и он ткнул рукой в бараки. А если кто не захочет жить или не сможет выскочить, тогда что? А-а! То-то! – криминал себе на шею повесишь. Так, мы ж вместе, ты что? Не-е, голубчик! Что касается огня – тут ты хозяин. Спичку подносить или тушить – твои заботы. А по нашему – так пусть живут, устало махнул он рукой. По картотеке розыска тут никто не значится, а что никудышно живут, да без документов – пусть верха разбираются. Пожарник недовольно закраснел лицом. А что отписывать-то будем? Меня ж в районе не погладят, что не выполнил их директиву. Тю, что отписывать?! Отпиши, что из числа обитателей бараков создана бригада на добровольных началах охранять тайгу бывшего Десятого лесоучастка от лесных пожаров, которая уже занимается приведением в порядок эту территорию; как-то засаживает молодыми саженцами пустоты, поставляет в магазины Райпо орехи, грибы, ягоды. А также временное жилье просит не разрушать краевое геологическое управление, разведочные партии которых каждое лето работают здесь на изысканиях. А геологоразведка – это, брат, покрепче чем мы с тобой, с оборонной промышленностью связана. Тут и шевелиться против их никто не захочет. Ну, ты и голова – Чиков! Начал понимать, что к чему, пожарник. Я тебе одно хочу сказать: – сжечь все можно, а построить, даже хреново – вот так, не просто! Так что не мы строили эти клоповники, не нам на них и руки поднимать. Ну и башка у тебя! – вновь восхитился пожарник. А вот поживешь с мое, поваляет тебя жизнь во всяком дерьме, еще умнее меня будешь. Принюхиваясь к своим рукам и одежде, он так и не раскрыл секрета мокрых пятен на ней и философского своего рассуждения. Ты думаешь, что если я в милиции, в мусорах, как говорят про нас, так я должен только людей за решетку сажать? Нет, милый! Я должен так служить, чтобы людям хуже не стало от моего соприкосновения с ними. Вот, на чем моя философия основана. И может в этих бараках еще души покойных витают, кои первыми осваивали эти места. Пожарник растеряно смотрел на бараки: А экспедиции точно здесь бывают? Геологи-то? Сколь хочешь, одна за одной; – врал Гошка напропалую. Я тебе что еще хочу сказать: – вот выгоним людей из бараков, а там ведь тайников тьма, и на крыше, и под полом. Все равно кто-нибудь спрячется и сгорит. Вон как в прошлом году в соседнем леспромхозе почему, ты думаешь, пожарник застрелился? Из-за этого: – угнул голову в плечи участковый. Из-за чего, из-за этого? Чудак, парень! Тамошние районные власти также отдали приказ – сжечь старые бараки! Антисанитария, мол, там, бродяги всякие обитают, пожароопасность лесным массивам создают и т.д. так у вас формулируют? Ну, так – еще более растеряннее ответил он. Ну, вот, твой собрат захотел выслужиться, звездочку очередную получить, да красиво доложить: – мол, пожаробезопасен мой район, да вот осечка: – ружье-то выстрелило. К-как? Вытянул пожарник. А так, приехал он снова посмотреть, как же барак, до конца ли сгорел, через денек? Сторожа он оставлял караулить, чтобы пожар по лесу не пошел. Подходит, значит, к пожарищу кое-где головешки дымят. Все сгорело, крыша, стены, пол. И сквозь прогорелый пол восемь трупов лежат. Двое взрослых, остальные дети. Он сторожа искать, кричать. Нету. А чего его кричать, если он тут лежит с башкой прострелянной? Ружье тут же лежит. Затрясся мужик, а сзади рык, оглянулся – медведь рычит, скалится. Он за ружье, да как-то, не так видно, переломил в спешке, заряд посмотреть. Оно, возьми и выстрели. Всю грудь разворотило, жаканом заряжено было. Он и лег наповал. Сам, выходит, застрелился, экспертиза установила. А чье ружье было, до сих пор не разгадано. Дробовик сторожа висел недалеко на дереве, жена опознала. Вот так, брат, загубленные души ничего не прощают. Да, ну их на фиг, эти бараки! – замахал руками пожарник. Поехали отсюда! Погоди, вон человек идет! К ручью шел старый калмык и нес алюминиевую кружку, исходящую паром. Сморщившись лицом в улыбке, он согнулся в поклоне, и, плеснув себе на ладошку жидкости из кружки, шумно схлебнул ее. Вот, начальник, хлебни маленько и умойся этим отваром – все пройдет! Что это? – заинтересовался участковый. Зверобойка, багульника, смородина, чирямуха. Чиков взял кружку, понюхал, сделал насколько глотков и, наливая себе на ладошку, умывал лицо и шею. Уф! – отдувался он. Точно легче стало. Как зовут тебя, старик? Бадмай мы, – закланялся он. Выгонять будешь? – Нет! Живите! Махнул рукой участковый. Бандитов искал. Есть? Может спрятались или разбежались? Нет, начальник, нету бандита! – Тут весь люди, который давно знаем. А бандиту тут нету, ему тут плохо, кушать нету. Нету, как можно? Серьезно отвечал старик. Мы тут часто хожу, бабушка, детишка лечу. Совсем нету бандиту! Ты, доктор, врач? – осведомился пожарник. Не-ет, мал-мало понимаем лечить гелюнг мы. Кто, кто? – не понял пожарник. А вот эта, как ваша Бога молиса, так и мы Будда, небо. И, сложив руки клинышком у лица, он стал еще серьезнее, закрыв глаза и покланявшись по сторонам, что-то запел скороговоркой, меняя интонацию голоса. Попев еще немного, он открыл глаза и внимательно посмотрел на обоих мужиков. Участковый даже встал и уважительно глядел то на старика, то на небо. О чем молился, Баднай? – спросил он. А это – здравсуйте Вам! Как это? – И обведя себя руками показал большой палец руки. Чтобы хорошо, вот! Дополнил он. О здоровье нашем? – изумился участковый. Ага, здрасуйте Вам – здоровий Вам! Спасибо, отец и ты будь здоров! – и отдал ему кружку. Я вижу в Орешном, старика-пастуха – калмыка, это ты? – Мы- Бадмай, мы. Пасем, коровка, кушать, работаем. А сегодня кто пасет? А – калмычка, мальчишка, мы людей лечить. А они, подменяют тебя, когда ты ходишь по деревням? Ага-ага! – менять, лечить, – закивал старик. Тебя, я вижу, все калмыки знают, слушаются, так смотри, чтобы костры в лесах не разводили, пожары-то видишь в лесах какие бывают! О, начальник! Пожары болшго (нельзя)! (Хальм гемтэ бишив) – калмык не виноват. Калмык – тихо! Ну, ладно, посматривай тут! Смотрим-смотрим! – закланялся старик. Поехали, что ли? – кричи своих поджигателей, – кивнул участковый на рабочих пожарника. Как они здесь живут? Ни магазина, ни хрена тут нет. Тайга, маленько ходим, рыба, ягодка, всякий трава, – глядя в глубь леса – (сен, сен) – хорошо тайга, – заморщился старик в улыбке. Хилеп в Баджей – магазин ходим. Ничява! И он пошел от служителей власти, что-то сказав мальчишке-калмычонку, который крутился поблизости, и тот стремглав побежал к баракам, оповещая о чем-то каждого встречного. Заскочив в бараки, он тут же выскочил обратно, и за ним повалили обитатели его. Глазея на садившихся в бобик участкового и пожарной команды. Жители бараков радостно переговаривались и махали руками отъезжающим гостям, устроившим переполох. Спасибо, начальник! Осенью приезжай, орешками и ягодами угостим! Неслось вслед им. Участковый помахал им и вслух удивился: – Растуды в эту жизнь! – Глухомань таежная, нищета сиюшная, а поди ж ты, радуются даже такому убогому жилищу. И сам же разъяснил своему удивлению: – А что? Свобода куда ни кинь, и угол какой-никакой под крышей, сами себе хозяева! Хотят – живут, хотят – умирают! И никаких тебе хлопот, кладбище под боком! И, хотя не назовешь эти два барака ни деревней, ни селом, а ведь это место для окрестных деревень и самих бараков, до сих пор знаменито и не затеряно в людской памяти. Печально знаменитый бывший Десятый лесоучасток – своим кладбищем, где захоронены сотни, а может и тысячи вот таких безымянных поселенцев. Чтобы похоронить здесь отошедшего в мир иной, не нужно было брать разрешение от властей. Утопленников, повешенных и наложивших на себя руки разными методами, на общих кладбищах в деревнях не хоронили. Хоронили в стороне, как изгоев, и проходить там мимо одиноких могил было жутью. Про таких ходила различная молва, и бедные родственники несли проклятия и непризнанность сельчан за страшный грех – руконаложение ушедшего на тот свет по своей воле. А не по воле Божьей. Здесь же на Десятом уживались все, усопшие по разным причинам. И никаких разных кладбищ по национальным признакам. Кладбищенский косогор Десятого равнял всех. Находили здесь место утопленники, убийцы и повешенные, бродячие бродяги и все, которых не хотели хоронить на отшибах, в безлюдьи. Здесь было солидное кладбищенское общество, начало которому сделали политзаключенные 37-х годов, с различными рангами должностей и ученых степеней, ученые, профессора, министры. Рядом с ними тайно хоронили свои грешные невызревшие плоды – абортницы, которых в послевоенные годы закон нещадно карал за это. И все могилы и кладбищенские бугорки, крестики и столбики были безымянные – таково было негласное условие этого кладбища, которое никто не устанавливал. Так уж повелось. Не было здесь ни фотографий, ни фамилий на крестах и столбиках, а только инициалы и дата смерти. Невозможно было установить возраст умершего человека, кто он был в прошлом. Просто нужно было знать могилу и все. Знали, кому нужно было. Для остальных – секретные могилы, поистине. И не раз следаки энкаведешников эксгумировали подозрительные, как им казалось, могилы, выискивая нужного им трупа, или наоборот, чтобы списать на безымянного чьи-то грехи. Все было. Лесоучастка как такового не было, свелся на нет, а кладбище продолжало разрастаться. В конце войны, когда повалила калмыцкая нищета в эти места, то многих прямиком из райцентра везли сюда, в эти бараки Десятого. Тогда еще здесь велись лесозаготовки, и под шумок, десятки трупов, закоченевших в дороге, а которых уже и отошедших от мировой суеты (забирайте, там на месте похороните), везли прямиком сюда, на кладбище. Много еще будет уменьшаться в количестве в калмыцких семьях и после войны, и они знали, что место умерших их родственников и соплеменников там, на кладбище Десятого, косогор которого обрастал все новыми и новыми могильными столбиками. И ежегодно бушующие в весеннюю сушь лесные пожары буквально слизывали всю растительность вокруг Десятого. Но бараки и кладбищенский косогор оставались невредимыми. Люди отстаивали их. И только после 53-го, когда бараки были покинуты людьми по разным причинам, и стояли ощерившись пустыми стропилами крыш и дырами окон, ветреной ночью случился сильный пожар. Самый страшный – это верховой пожар. Гонимый ветром, издалека, он воровски налетел и на беззащитные бараки и кладбищенский косогор Десятого. Сухой кустарник, охваченный мощным огненным валом, вспыхивал подобно бензиновым факелам, окутывая буйным огнем кресты и столбики могил. А ощетинившиеся бараки своей неприглядностью пропустили сквозь себя первый накатившийся огненный вал, нехотя задымились. Кое-где, словно утверждая: – не то мы видели на своем веку, выдержали и сейчас! Но оказалось- не судьба! Первыми почувствовали конец, забившиеся во все углы бараков, белки и бурундуки, спасаясь от первого огненного вала. Накрытые второй волной бушующего огня они выскочили на свободу и, стараясь убежать от всепожирающего огня, осветили ночную темень сотнями катившихся факелов. Смертельные визги и писки зверья мешались с шумом огненного ветра и падающих деревьев. Еще несколько дней будут дымиться головешки сырых бревен и пней, куриться вонючим дымком подобно тысячам маленьких вулканов. Но от них уже лесного пожара не будет. В округе все выжжено и они погаснут сами по себе. Благо, по закону природы будет соблюдено правило: – после бури – затишье. И только на знающих людей, видевших ранее кладбищенский косогор нападет ужас и оцепенение: как же это так? От такого количества земных мучеников не осталось и следа. А их прах засекретился в земле А у живущих о них осталась только – Память. Со временем здесь разрастется буйный кустарник и разная лесная поросль и проходящему человеку ни в жизнь не догадаться, что он идет по могилам, по разваленным человеческим судьбам. А неверя, оглядывая зелень окрестных гор летом или ослепительно белые шапки снегов на кустах зимой, скорее всего усомнится: – А было ли это? Было. Да еще, ой, как было! Но это случится потом. После невыносимых человеческих страданий, стертых с лица земли властью, огнем и временем. А пока Максим ехал сюда в надежде упрятать в эту землю очередное бренное тело. Голова разрывалась от тяжких раздумий и не уходящего ни на минуту вопроса: – кто следующий? И за что такая кара? Где же его семья? И увидит ли он хотя бы кого из них? Широкая разлога бывшего Десятого лесоучастка открылась неожиданно из-за крутого поворота. Белоснежная котловина разлоги с редким мелколесьем была по-своему красива даже зимой, если бы не убогие бараки со своей оскорбительной архитектурой. Полупровалившиеся крыши еле сдерживали нависшие глыбы снега. Покоившиеся стены во многих местах были подперты длинными бревнами. В редких местах окна имели стекла и их недостаток восполняли различные тряпки, куски жести и фанеры. Вид бараков был удручающий, особенно вблизи. Отхожего места как такового не было. Туалет устраивал себе каждый, где хотел. Различные отходы и помои выплескивались куда попало. Имеющиеся две печки на весь барак топились круглые сутки, так как на них варили пищу днем и ночью, и все равно все не успевали. Оба барака были переполнены людьми. Между ними под сооруженным навесом тоже была печка, которая тоже топилась даже в лютые морозы. Глубокие тропы–траншеи вели к мелколесью, откуда приносили дрова для печек. В бараках было грязно и дымно, и постоянно царил полумрак из-за подслеповатых окошек. При всех этих неудобствах здесь было все-таки тепло и имелась крыша над головой. Где поспим, где – поголодаем, перезимуем как-нибудь, – усмехаясь говаривали жильцы бараков, отвечая на вопросы любопытных. За бараками в километре на косогоре раскинулось кладбище с еле видневшимися штрихами столбиков. Почти в конце косогора чернела земля, резко выделяясь среди ослепительно белого снега. Там же копошились люди и горел костер. Ага, туда не проедешь, машину придется где-то здесь бросать, – подумал Максим, – выискивая удобное место для остановки. И, не доехав до бараков метров пятьдесят, остановился. Взяв сверток с провизией, он зашагал к баракам, так как к кладбищу другой дороги не было. Выпуская клубы пара, из дверей бараков стали вываливаться разные люди – стар и млад. Многие были полураздетые, босиком и ежась от холода выжидательно смотрели на подходившего Максима. Больше всего их интересовал сверток, и глядя на него, вокруг слышались разные вопросы: Думаешь расколется калмык, угостит чем-нибудь? Ага, жди, сам с голодухи пухнет, поди! Да нет, смотри, рожа у него сытая! Хе, да у них у всех модры круглые, так что не поймешь, сытый он или голодный. Пошли назад, а то уж совсем замерз, – трясся мужичок в рваной рубахе в каких-то немыслимых опорках на ногах. Стой, стой! Это ж калмык – шоферюга, он не совсем бедный. Подойдя ближе к толпе, стоявшей перед бараком на раскатанной ребятишками дороге, Максим здоровался направо-налево. Были здесь и незнакомые ему старухи-калмычки с детьми В их глазах сквозил предсмертный голод и они стояли в сторонке обособлено, в рваных одеждах и почти все босиком. Замерзнете, ведь, – как-то невпопад сказал Максим, боясь долго остаться с ними. Помочь им он ничем не мог. Ему было больно и стыдно. Ничава, маленько привыкли, кладбище рядом, скоро все там будем, спокойно ответила старуха и, закашлявшись, сплюнула на дорогу чем-то черным. Бабушка, идите в барак, нельзя на морозе быть босиком – расстроено сморщился Максим. Бабушка? Ха-ха! Оскалилась старуха черным ртом. Уга! Ач! (нет внука) у моя, – путая русские и калмыцкие слова, не то смеялась, не то злилась старуха, знаешь, какоя старуха? Мне дечк! Дечк! (сорок! Сорок!) растопырила она четыре грязных пальца на руке. И истерично зарыдав, она закрыла лицо руками, поплелась назад в барак, вихляя из стороны в сторону. Э-э, пропусти-ка Болку, скорей в барак, у нее припадок начался! Не дойдя до дверей барака женщина упала и начала дергаться в конвульсиях. Че рты раззявили? Тащите ее в барак! – командовал тощий мужчина. Да к полу, к полу ее прижмите, а то изобьется об углы! Несколько человек захватили дергающуюся калмычку и занесли в барак. Люди стали заходить следом. Мужчина скатал в руках большой ком снега и поглядывая на Максима – криво усмехнулся: – а ты говоришь скучно живем. Нет, паря, у нас весело – сплошное кино. А ты иди-ка куда идешь, а то одно расстройство от тебя! А может водочки плеснешь, а? – хитро прищурился он, задрав бороденку. Давай махан устраивай на поминки! Нету сейчас ничего, ребята! Похоронить надо сначала человека – уклончиво ответил Максим. Несколько человек, все еще надеясь на что-то, не уходили. Потом, потом, вон еще могилу только копают, – вконец расстроился Максим и пошагал дальше. Слышь, пропадут тут твои калмыки. Привези хоть чего-нибудь! – неслось ему вслед. Ничего не видя перед собой, а только впереди чернеющую кучу могильной земли, Максим скрипел зубами и мотал головой: – Боже, боже, ведь вымрут так все наши люди! За что? За что? Зачерпнув горстью из сугроба снега, он приложил его к лицу и отдуваясь остановился, чтобы успокоиться. Копщики могилы приземистый калмык средних лет и два подростка-пацана, с интересом смотрели на него. Фу, совсем устал, пока к вам добрался! – вымучено улыбнулся Максим, и, здороваясь, протянул ему руку. Эренцен меня зовут, а это мои орлы – Учур и Бадак. Пацаны смущенно закивали головами. А меня – Мукубен. Ну, я тебя знаю, еще по Широкстрою, нас-то раньше привезли, а тебя позднее и отдельно в наручниках. Мы еще завидовали и восхищались, – долго ты на свободе был! А меня генерал не отпускал, все защищал, пока силы у него были, все в разведке на передовой держал. Особисты на передовую под артобстрел не шибко-то лезли. Ну, а потом, все-таки выловили и вот мы тут! – обнялись они. Орденами и медалями своими ты тогда всех поразил. Даже начальник колонны скомандовал нам всем «смирно!», когда вывели тебя из машины и сняли наручники. Бунтовал? Что в наручниках привезли? Было дело. Ну, а мы-то тогда уже были на уровне зэков, оборванные в фуфайках, ну в спецробах, на работе заморенные. Тогда был для нас праздник. Это они тебя привезли как заключенного, а для нас ты был герой. И за газеты спасибо! Какие ты привез. Ведь ничего мы не знали. Никаких новостей с воли и с фронтов. За что нас, почему? Предатели и все. А тут сразу несколько разных свежих газет. А потом дядя Церен рассказал, что ты здесь. Это ж я в сапоги вместо стелек натолкал газет, чтобы ноги не мерзли. – засмеялся Максим. Ну, а польза-то какая вышла! Мы духом воспрянули, забунтовали. Ведь кормить после этого лучше стали. Ну мне-то жирку нагулять целых десять дней не удавалось. В карцер за газеты посадили. Ну, а там мало того, что холодно, да еще голодно. Кусочек хлеба и вода. Вот и все кормежки! Ну, ничего! За народ пострадал! Так уж получилось! И мужики надолго замолчали глядя в пустую могилу. Пацаны перешептывались и во все глаза смотрели на дядю Мукубена. Ну, вот принимай! Указал на вырытую могилу Эренцен. Хорошо, хоть земля не каменистая, да спасибо дяде Церену, догадался пень поджечь. Горел всю ночь и сегодня до обеда. Мерзлоту оттаял, а так копай себе потихоньку. Вот с орлами мы и выкопали. А без этого долбить мерзлую землю замучаешься. Эренцен, а не большеватая могила? Ты знаешь так дядя Церен приказал. Сказал, не только для бабушки Алтаны одной, – отвел он в сторону глаза. К-как? – опешил Максим. Как сказал дядя Церен? – повторился он. Знаешь, потупил взор Эренцен, – зима большая, трудная, умирать будут многие, а могилы зимой копать трудно. Сделаем настил из бревнышек примерно на полметра от поверхности могилы, насыпем холмик. Полежит бабушка, пока к ней кого-нибудь не подселят за зиму. Тоненький слой земли не так трудно будет разрыть. Ну, а весной, когда земля оттает, уберем настил, оформим как надо. Так сказал дядя Церен. Растерянный Максим стоял и не мог проронить ни слова. А в его мозгах стучало молотом: – Будут умирать еще! Кто, кто, кто??? Сколько человек придется хоронить еще в этой могиле? – Нашелся наконец, Максим. Ну, человек трое-четверо, – развел руками Эренцен сказал. Как на фронте – братская могила. А может ошибся старик, откуда ему известно, что впереди еще будет? Осторожно спросил он. Не надо так! – решительно вставил Эренцен. – Я много лет знаю дядю Церена. Он практически не ошибается. А в нашей теперешней жизни ему просто нужно верить. Это нужно нам и ему. Главное, быть внимательнее и осторожнее. Чужбина, бесправие, голод, холод – делают свое дело. По разным причинам нас все меньше и меньше. Ладно. Скрипнул зубами максим: – как будет так и будет. Давайте-ка перекусим, тут у меня кое-что есть. И он стал разворачивать сверток. Пацаны, давно наблюдавшие за свертком, тут же вскочили от костра и подтащили два небольших бревнышка, приглашая садиться. Максим нарезал хлеб, сало, приглашая всех есть. Ребятишки из золы костра выкатили несколько испеченных картофелин. Ну, тут прямо царский обед – заулыбался Максим. Давайте, ребята, подкрепимся. И спасибо вам всем за помощь. Чего там! Все мы должны помогать друг другу. Иначе вымрем. Ребятишки за обе щеки уплетали еду, весело поглядывая вокруг. Подъели все до последней крошки. Эренцен стал собирать инструмент и спрятал его в снегу – объясняя, чтобы завтра не тащить его сюда. Сгущались сумерки. Ну что, Мукубен? Мы пойдем, а то и темнота скоро надвинется, да и снежинки начинают лететь, снег, наверное, пойдет. Не торопись, подвезу вас всех до дому, – сказал Максим еще сидя на бревнышке, задумчиво глядя на вырытую яму. Ребятишки радостно зашушукались. А Эренцен стал отнекиваться: – да, мы тут через гору и дома, тропинка-то натоптана. А тебе ехать, если к нам, вон какой крюк давать надо. Ладно, ладно, на машине – не пешком, крюк не крюк. Ребята, давай в машину, когда еще удастся прокатиться! – приказал Максим. Ребятишки были готовы сорваться бегом к машине, но выжидательно смотрели на отца. Да, ладно, поехали, если так! – наконец согласился Эренцен. Пацаны, радостно завизжав, кинулись наперегонки к машине. Мужики пошли следом за ними. У машины стояло несколько мужиков из барака, все еще надеясь на выпивку. Они недовольно заворчали когда, когда Максим, Эренцен и ребятишки расселись в кабину. Вот они нехристи, так нехристи и есть! Никаких поминок у них нет! Максим высунулся из кабины и серьезно спросил: – А ну, кто мне скажет, когда у христиан поминают покойных? – Дык, как же, кады хоронить, крест постановють, тады и поминают душу упокоенную, – важно ответил оборванный и обросший мужичонка. Ну, вот и вы завтра можете помянуть пкойную мою тетю, после похорон, если поможете закрыть могилу. Максим, дык мы об энтом и говорим, мы завсегда поможем, а как жа? Энто у Сыча слюни вожжой текуть об выпивке, как узнал, что будут похороны. А мы порядок знаем. Вот и хорошо, что понимаете, людские законы и обряды, кто он бы ни был – христианин или нет. Ну, а слюни на распускайте раньше времени, метель надвигается – заморозит! – засмеялся Максим и захлопнул двери машины. Во-во! – засмеялись и мужики и, теснимые медленно движущейся машиной, расходились по сторонам, продолжая спорить между собой: Я те говорил, калмыки тожеть нормальные люди! Вон Болтушку трясет припадками, а как токо оклемается, соберет вокруг себя своих и чужих ребятишек, последние крошки им отдаст, и вшей у них повыберет. Не смотрит, кто свой или русский. А наша Сонька – курва, запилась на нет, ребятишек бросила, последний кусок у ребятишек утащит. Вот тебе християне и нехристи! Тут, брат, человеком быть надо Чтобы попасть в Баджей, где жил Эренцен с ребятишками, надо было вернуться назад километра на два и потом по руслу незамерзающей речушки попетлять до самого села. Как таковая проезжая дорога к Баджею и дальше к таежным селениям была, летом даже хорошая, но в зимние снегопады напрочь заметалась сугробами и по ней проехать редко кому удавалось. Где-то выше петляла меж деревьев узенькая конная колея санного пути, по которой машине было не пройти. Наконец показались первые дома некогда большого села. Речушка уходила в сторону как бы выполнив свое назначение, доведя до села. Речка была горная с крепким каменистым дном, вот ее и использовали на некоторых участках вместо дороги. Конечно, в низинных местах были илистые участки, по которым было не проехать, ни пройти. С трудом вылезли на раскатистый обледенелый берег речушки и поехали по широкой улице села. Некогда, даже еще до революции, это было громадное таежное село, посередине которого на бугре стояла живописная церковь, которую потом разрушили, определив сначала под клуб, потом под универмаг. Замышлялся крупный животноводческий колхоз. Но война разрушила все планы и громадное село превратилось в большую деревню, пришедшую в упадок. Покривившиеся домишки были сплошь в запустении. Война, хотя и была далеко от этих мест, но буквально выкосила всех мужиков села. Полегли сибиряки на фронтах Великой Отечественной. А если кто и остался живой, остался калекой. Многие вдовьи семьи, где повымерли от горя и военной разрухи, многие разбрелись кто куда. А когда начались наполняться сибирские села спецпереселенцами всех национальностей, многие бедствующие вдовы пустили к себе их на квартиры, чтобы хоть как-то прокормит своих ребятишек. А многие сожительствовали с пригнанными в Сибирь на ссылку мужчинами. Не исключением был и Эренцен с двумя своими детьми-сыновьями. Его жена умерла еще по дороге, где-то под Красноярском, не сумев вынести скотских условий переселения, унеся с собой неродившегося ребенка, который должен был родиться через месяц! Эренцена с сыновьями поселили к местной вдове – колхознице. Трое ее девчонок-погодков, старшей из которых было около двенадцати лет, до слез обижались на своих сверстников, которые их задразнивали до великой обиды: Э, э! Женихов узкоглазых из-за границы выписали! Но насмешки – насмешками, но так называли – «женихи» быстро поправили заборы и крыши, копали огороды, заготавливали дрова и сено. Сами были более-менее сыты и присмотрены, и вдовьей семье легче жилось. Многие бабы не скрывали зависти по этому поводу. А некоторые от жизненной безнадежности и неудач злобились, и при случае тыкали Настюхе: – Тьфу ты, на калмыка позарилась! Быстро свово Ваньку забыла, мало была им бита! Во-во! – парировала расстроено сморкаясь Настя. – Уж бита была сколь хошь, и за что, даже не знаю. Знай, рожала себе, да блевотины пьяного своего нареченного не успевала убирать. На огороде, да на покосе надрывалась сначала на колхозном, а по ночам на своем. Так, что царствие небесное моему Ивану Гаврилычу, земля ему пухом. Знаю, погиб. А мне его детей надо растить, уму-разуму учить. А кто поможет? Никто. Так спасибо хоть этому калмыку, что не испугался чужое ярмо на себя взвалить. У него своей беды полно. Да и я еще не старуха. Вот может вместе глядишь и одолеем наши беды. А злые языки пусть что хотят, то и мелят. А я то знаю, да и вы видите – всю тяжелую работу он сам делает, мне не дает притронуться. Впервые женщиной себя почувствовала, а то как лошадь ломовая была. Битая и надорванная. Не серчай, Настюха! Видим же. От зависти бабы скалятся. Рожай калмычонка и все дела?! И рожу, всем назло! – Остервенилась Настя. Хоть вы лопните! И тебе, Дашка, на зависть всем, найду такого жениха, что закачаешься! Небось калмыка? А ты думала! И нисколь он не хуже наших. И техникой владеет, и грамотный, и красавец, хоть и калмык! Да, ладно тебе, – зарделась в румянце симпатичная Дарья! Откуда ты его знаешь? У родственников в Орешном была – видела не раз. Постойте-ка, бабы! Гости вроде к нам жалуют, фары вон высвечивают. Все с любопытством смотрели на приближающуюся машину. Зимой здесь это было редкостью. Хлебовозка уже давно ушла, да и хлеб уж расхватали. Люди из соседних деревень по сугробам брели сюда за хлебом. И часто напрасно. А так больше сюда никто не заглядывал. Кто бы это мог быть? Не доезжая метров десять до кучки баб, лесовоз остановился. Из кабины высыпали ребятишки и радостно закричали: – тетя Настя, тетя Настя! Мы с Десятого аж на машине приехали! Ой, молодцы! Кто это вас привез? А дядя Мукубен! Так это же Максим, я его знаю! – опешила Настя. Это он и есть – разъяснил Эренцен. Про него я рассказывал еще по Широкострою, а он тот и есть, про которого дядя Церен говорил, ну выходит его же и ты видела. Вот здорово! – Заулыбалась Настя. Дашка, твой жених приехал! Да, брось ты! Отмахнулась Дарья. Вот про него я тебе и говорила, подталкивала она ее локтем. До женихов ли тут? – заломалась Дарья, кокетливо поправляя платок и изредка бросая пытливые взгляды на Максима. Ну, здравствуйте! – Бодро поздоровался Максим, внимательно оглядывая женщин. Здравствуйте, коли не шутите! – за всех ответила Дарья. Да нет, не шутим! – и он пристально посмотрел на нее. Дашка как-то смешалась и засобиралась домой. Ладно, бабы, мне домой пора, а то уж почти стемнело. Ребятишки одни, да корова недоена. Да успеешь ты домой, зайдем к нам на минутку, – делая ей какие-то знаки, вмешалась Настя. Заходите, заходите! Приглашала она в избу Максима, а он стоял и растерянно переглядывался с Дарьей, которая, прикрыв рот рукавичкой, пятилась, все дальше отодвигаясь от него, пока не уперлась в сугроб. Дальше отступать некуда! – заулыбался Максим. Засмеялась Дарья, не мигая глядя на него. Как-то само собой получилось, что бабы незаметно разошлись. Ребятишки еще сразу заскочили в избу и что-то рассказывали, очевидно, девчонкам, которые визжали и смеялись. Эренцен, зашедший уже в сени, выглянул назад и за рукав утащил в сени, а потом в избу, Настю. Она упиралась и недовольно шептала ему, – познакомить их хочу! – Без нас познакомятся, ты погляди, им никто не нужен! – И точно – согласилась Настя, тайком прижимаясь к Еренцену. Ну, вот и хорошо, – они зашли в избу, где весело галдели ребятишки. Выглянувший на улицу Эренцен, крикнул Максиму: – Пурга начинается, ты бы Дарью Васильевну добросил до дома, а то ей топать до самой речки, где мы буксовали. Да и жердину из забора ведь у нее выдернули. Влип ты, парень, десять жердин теперь взамен ты ей должен привезти! И Эренцен радостно оскалившись хлопнул в ладоши. За завтрашний день не беспокойся, к обеду я буду на Десятом. И Эренцен гулко хлопнул дверью сеней и накинул крючок. Вот и приезжай к вам в гости! – состроил обиженную мину Максим. Одна в машину не хочет садиться, другие дверь захлопнули перед носом. Дела! Дарья во все глаза смотрела на Максима и наконец обрела дар речи. Мне домой надо, а в машинах, да еще с чужими мужчинами, я не езжу. Конечно домой, куда же еще, и мне в ту сторону. Оказывается, мимо вашего дома сюда ехал, ну и назад, выходит, так же ехать. Как же еще? Только вот, что еще – люди, оказывается, боятся меня. А почему? Да, не боюсь я, просто некогда мне разъезжать неизвестно с кем. Ну, это правильно. Только прошу вас, садитесь, пожалуйста, мне тоже некогда, и это будет нам обоим быстрее. У меня тетя умерла в Орешном, завтра на Десятом хоронить будем. Эренцен могилу помогал с ребятней копать. Извините, я не знала. Конечно поедем, с вами поеду! Я вправду никогда ни с кем не ездила. И она смело зашагала к лесовозу. Максим внимательно смотрел вслед незнакомой женщине и что-то тревожно-радостное разливалось у него в груди. Погодите, я открою! – выпалил он и молодо побежал к кабине, рывком открыл дверку. А вы знаете, я в кабине никогда не ездила, растеряно озиралась Дарья. Вот и исправим эту ошибку, – и Максим, осторожно взяв ее под локти, приподнял и поставил на подножку лесовоза. Ой! – только и успела вымолвить она. А Максим, уже обежав кабину, усаживался на свое место и протягивал ей свою замасленную руку. Смелее садитесь! И дверку сильнее хлопните! Нет, не так! Давайте, я помогу? Подавшись в ее сторону, он старался не задеть ее колен, на уровне которых была дверная ручка. Дарья с интересом наблюдала, как сильная мужская рука буквально в сантиметре от ее колен, медленно проплыла туда и обратно. А выразительные черные раскосые глаза все смотрели и смотрели в ее лицо, выискивая в нем то, что растревожило его душу. Тряхнув головой и, словно сбросив с себя оцепенение, он хрипло произнес: – Поедем? Ну, если можно. – улыбнулась Дарья. Машина завелась без труда и пока Максим разворачивался, Дарья пристально смотрела на него. Выехав снова на свою колею, Максим вскоре подъехал на то место, где выдернул из огородного забора жердину и остановился. На размешанном колесами снежно-ледяном месиве печально лежала разломанная жердина. Вы меня извините, весной я вам весь огород новым забором огорожу. Я не хотел ломать ваш забор, так получилось. Ничего, – робко ответила Дарья, – я пойду? Дети дома одни. Кто у Вас? Мальчик и девочка, – улыбнулась Дарья. А у Вас дети есть? Есть, есть. погрустнел Максим. Только не знаю, где они. Ну, я пошла? – и она обеспокоено заскользила глазами по дверке, не зная как открыть ее. Ах, да! Очнулся Максим. Извините, устал, наверное. И он так же осторожно взял ее за руку, и, подержав ее несколько секунд, тяжело вздохнув, выпустил ее из кабины. Дарья легко спрыгнула на снег и облегченно засмеялась. Что, красавица, вырвалась из клетки? Думала в тайгу увезу? – уже как-то свободнее спросил ее Максим. Нет, нисколько не боялась. А чему смеялась, я смешной? Хорошо-то вокруг, вот и радостно! И снова шаловливо смеясь, она схватила горсть снега и сыпанула прямо в лицо Максима. Уф! – только и успел выдохнуть он, а Дарья уже взбежала на косогор. В гости не зову, поздно уже, да и угощать нечем! Конечно, что вы, что вы! – смеялся Максим, стряхивая с лица снег и отправляя снежинки в рот. Вкусно? – засмеялась Дарья. Очень, только мало. Добавлю в следующий раз. И повернувшись, она махнула варежкой, – До свидания! – А.Э – Дарья Васильевна, можно один вопрос? – зазаикался Максим. Она остановилась. Можно я вам весной все-таки перегорожу забор? Дарья серьезно уставилась на него: А вам это нужно? Очень! – приложил к груди обе ладони Максим. До весны еще далеко. Не забудешь? Не забуду! Радостно закричал Максим. Ну, что же, поживем – увидим! И Дарья быстро заспешила в свой двор. Максим постоял еще несколько мгновений, сел в кабину и, помотавшись по руслу речушки, выехал на дорогу, которую уже начало заносить снегом. Ночь предполагалась быть метельной. Ближе к Орешному поземка почти прекратилась, но затянутое темными тучами небо таило в себе неожиданные сюрпризы. С тяжело нагруженных снегом веток деревьев срывались рваные комья и грузно шлепались в сугробы. Поздно вечером Максим добрался домой. Бадмай все также сидел в сенцах у тела покойной и что-то тихонько пел, закрыв глаза. Была молитва или просто заунывная песня, Максим понять не мог. При слабом свете коптилки колыхающееся пламя от морозного воздуха освещало сенцы плохо и выражение лица старика не было видно. Сидя на чурбачке, он скорчился от холода и покачивался из стороны в сторону. Кисти рук его были засунуты в рукава рваной шубейки. Чувствуя, что начинает мерзнуть от неподвижного стояния на месте, Максим тихонько кашлянул, в надежде привлечь к себе внимание старика, но тот на это никак не среагировал. Замерзнет, ведь, так! – испугался Максим, и, подойдя к нему ближе, тронул Бадмая за плечо. Дядя Церен, пойдем в избу погреемся. Старик продолжил что-то бормотать, не обращая внимания на Максима. Закоченел, замерзает! Ужаснулся Максим и взял подмышки сухонькое тело старика, потащил его в избу. Уложив его на лежанку, он разул его, прикрыл своей фуфайкой и стал подбрасывать дров в уже затухающую печку. Ребятишки спали в тревожных снах и кое-кто из них испуганно вскрикивал. Да, натерпелись, наголодались, намерзлись ребятишки, даже во сне нет им покоя. Присев около печурки, он долго сидел, вспоминая прошедший день, поездку в Баджей, знакомство с Дарьей, ребятишек Эренцена. И тут же заныло сердце, застучало в висках. Боже, а где же мои дети, живы ли они? Где жена? Из темноты вдруг накатился образ жены с распущенными волосами. Цаган держала на обеих руках крошечных его дочурку и сынишку и с укором смотрела на него. Нет, нет! Порывисто зашептал он. Я не бросил вас, и не забыл! Вытянув вперед руки в темноте, он хотел коснуться их, но наткнулся на горячее ведро, стоящее на печке, и только лишь обжегся об него и его сознание вернулось к действительности. И я найду вас, я найду! – исступленно шептал он и, сознавая, что очумевает от горя, резко поднялся и прошел в угол, где была вода, жадно выпил кружку воды и вышел в сенцы, постоял у тела покойной, потом вышел на улицу. Легкий ветерок кружил крупными снежинками. Точно пригонит снегопад – хоть бы успеть похоронить Алтану, а то и не проедешь. Зайдя в избу, он сдвинул вместе несколько чурбачков, присел на них и привалился к стене. Незаметно уснул довольно быстро и крепко. Проснулся от того, что кто-то передвигает его ноги в сторону. Открыл глаза, – старик Бадмай кряхтя, отодвигает его ноги в валенках от печки и бурчит: – Ай-ай! Как это я сапсем старый стал, уснул, покойницу бросил. Сапсем плохо. А ты, Мукубен, зачем валенком печку топишь? Максим быстро вскочил на ноги, голенище его правого валенка рыжело огромным пятном. Ноге было жарко. Но во сне он ничего не чувствовал. Да, дядя Церен и я уснул, так и сгореть можно. И ему почему-то припомнился пожар с его сеном в лесу. Продолжая подкладывать в печку дрова, старик всё сокрушался: – обидится Алтана, одну на морозе бросили, но это его грехи – гелюнга, он не должен был её оставлять одну. Не горюй дядя Церен, половина грехов здесь моих. Это я тебя перенёс в избу, ты же замерзал и уже ничего не помнил. Точно ничего не помню. Вот видишь: – ты чуть не замёрз, я чуть не сгорел. Не виноваты мы оба. А тётя Алтана простит нас, мы её не бросили и не забыли. Наверное, устали сильно. Да, тяжёлая жизнь,– изрёк старик и вышел в сенцы. Вскоре заурчал его голос в чтении молитв у тела покойной. Максим еле открыл дверь из сенцев. Всё-таки за ночь изрядно намело снега. И он продолжал валить. Серел зимний рассвет. Когда уже совсем рассвело из соседней деревни пришли две калмычки, – одна пожилая, другая молодая. Как вы узнали, что тётя Алтана умерла? А нам ещё три дня назад Церен сказал. Спасибо вам! Поклонился им Максим. Без дороги шли? Видя почти по пояс их мокрую одежду. Вчера трактор проходил, немного дорога была, но всё равно снег глубокий. Женщины принесли с собой немного продуктов, и несколько ледяных кругляшек замороженного молока. Лепёшек напечём, да чай приготовим, тётю Алтану поминать будем. Спасибо вам, милые!– совсем растрогался Максим. Ох, дядя Церен, цены тебе нет! Да, гелюнг у нас от бога!– сказала пожилая женщина. Ребятишки уже проснулись, но лежали на нарах и перешёптывались. Это не шутка, на печке пекутся самые настоящие лепёшки!– восторгались они. А когда молодая калмычка, зашедшая в избу, показалась сначала некрасивой и толстой, разделась и сняла для просушки ватные штаны, фуфайку и солдатскую шапку, то оказалась совсем худенькой девушкой. А когда Гильдя, так её звали, пошептавшись с матерью, каждому пацану на нарах принесла по половинке горячей лепёшки, то оказалось, что она совсем красавица. И даже старые подшитые её валенки, в которые могла войти ещё одна нога в каждый, не казались страшными, а наоборот, были хороши. А когда она, улыбаясь, шепнула:– потом когда поминать будем, дадим ещё каждому по целой лепёшке с настоящим жомбой. Вот такие животы у вас будут. И она попыталась выпятить свой тощий животик, это у неё не получилось. Зато под ситцевой кофточкой резче обозначились её маленькие острые груди. Мальчишки все сразу влюбились в неё и тихонько спорили, кто первый в неё влюбился:– я, я! Нет, я! Гильдя это почувствовала, и время от времени хитренько поглядывала на них, чуть усмехаясь, за что от матери получала неодобрительное ворчание. Молодёжь, совсем ничего не понимает. Тут при таких случаях серьёзными надо быть! Девушка на минуту принимала серьёзный вид, потом мельком подмаргивала пацанам, которые таяли от счастья! Молодость – это счастливое время, к сожалению недлительное, в тяжёлой, разносторонней жизни. Когда всё нипочём, когда радуют глаз все земные краски, особенно цветы, среди которых даже не так печальны траурные ленты жизни. Только в молодости забываются быстро все печали, которые не способна забыть старость. А молодость- это, то с чего начинается жизнь! В молодости зарождается любовь, которая всегда шагает с нами по жизни. И рядом с горем от умершей бабушки Алтаны, остаются продолжать жизнь её внуки и пригретые, ею ребятишки, которых радует пришедшая смешливая девчушка Гильдя. И нет здесь ничего греховного от того, что рядом с горем и слезами, смех и улыбки молодости. Это равносильно тому, как в дождливую погоду, среди рваных туч свинцового неба, вдруг засияет весёлыми лучами солнце. Ну, что герои? Вставайте, умывайтесь, да и кушать будем. Тут будет и завтрак, и обед, и поминки заодно. Другого больше ничего нет. Вот лепёшки мы закончили печь, жомба кипит, пока мы тут – мы и покормим вас. Потому что мы уедем на кладбище, а оттуда сразу домой, завтра на работу – рассуждала пожилая женщина. Только одеться, обуться надо. Второй раз повторять не пришлось. Ребятишки быстро вскочили, умылись кое-как, и присели, где кто сумел. Каждому досталось по громадной лепёшке и сколько угодно пили чай-жомбу. Подошёл и Мутул, отпросившись на похороны бабушки. Пожилая женщина, только пила чай и, оглядывая пацанов, жадно уплетающих лепёшки, горестно покачивала головой, смахивая с глаз слезинки. Такие лепешки вкусные, а тетенька почему-то плачет, – шептал самый маленький Цебек пацанам. Дурак ты, Цыпка, тетеньке бабушку Алтану жалко и нас тоже. Как мы будем жить без бабушки? Мне-е-е, тоже жалко! – вдруг скривился Цебек. Ребята ешьте, ешьте! – нельзя плакать, когда кушаете. Остатки лепешек пацаны дожёвывали уже в подавленном настроении. Женщина вышла в сени и, пошептавшись с Бадмаем, отворила настежь двери избы. Ребята оденьтесь, у кого что есть, а если нет одежды, залезьте в постель. Пусть бабушка знает, что вы хорошо её помянули, что вы сыты. К обеду стали подходить соседи, в основном женщины. Кто приносил кусок хлеба, кто картошки, кто кусочек сала. Пожилая калмычка, её звали – Нарма низко кланялась им и указывала на ящик в углу, куда складывали приношения. Она хорошо знала русский язык и свободно разговаривала с сердобольными соседями, выражая им благодарность, и высказывала свои печали, об остающихся без присмотра детях после смерти Алтаны. Максим ещё с утра ушёл в гараж и долго возился с машиной, пока отогрел и завёл её. Подошедший завгар, с двумя рабочими, распорядился отцепить прицеп и поставить кузов. Поехали ко мне сена надёргать в кузов, а то заморозишь людей, кто поедет на кладбище. Видишь, метёт? Сильно-то не гони, носы да щёки в раз заморозят. В кабину двоих не боле возьмёшь. Вон брезентуху, да пустые мешки возьми, прикроются люди. Пацанов не бери, помёрзнут. Спасибо, тебе Васильич! Сена может не надо? Корове сгодится. Это покойной ничего не надо, о живых думать надо. Едем? Хорошо,– согласился Максим. Из высокого зарода, с громадной шапкой снега, они быстро надёргали хороший ворох сена и перетащили в кузов машины. Ну, вот, другое дело,– удовлетворённо сказал завгар. Там тебе помощь из рабочкома выписали, а бухгалтерша в отъезде, завтра только будет. Так эту сумму я взял в кассе взаимопомощи, получишь когда, из рабочкома,– вернёшь туда. Так, что вот тебе эти деньги, до копеечки. Заедь, купи водки, да хлеба, хоть скудно, но на поминки будет. И завгар вложил в карман фуфайки Максима какие-то деньги. Спасибо, поклонился Максим. Там, на Десятом как раз сгодятся на поминки. Слушай, прекрати кланяться!– побагровел завгар. А это от покойной, от нашего обычая, так положено. Ну, тогда молчу. И ещё, на сиденье, я оставил бутылку спирта. Это не на поминки, это от обморожения. Мало ли чего? Зима, пурга, мороз. Ну, за это тебе Васильич шоферское спасибо!– и он пожал завгару руку. Терпи – всё одолеем, кончится неразбериха, а сейчас давай, двигай с богом! Я тут пока пообедаю дома, да в контору надо зайти. Максим покивал головой, молча приложил руку к груди и полез в кабину. Съездив в магазин, и в столовую, он сумел взять немного хлеба. Водки бери, сколь хочешь, хоть залейся. Подъезжая к своей избе, он увидел нескольких женщин, стоящих в подворье, тут же бегали местные пацаны. Оставив машину на косогоре, он стал спускаться вниз. Бабы сгрудились вокруг древней старухи – Коваленчихи, голова которой была замотана множеством платков. К тому же она ещё плохо слышала, и ей часто приходилось повторять много раз одно и то же. Да, как жа, милые можно без гроба-то?– услышал Максим, дребезжащий старческий возглас удивления. Да у них так заведено! Кричала на ухо ей молодая женщина. Боже ж мой! Да хучь в одёжке-то положат в могилу? – беспокоилась она. В одёжке, в одёжке! Вот как лежит, так и положат. Вон Бадмай сделал носилки, на них положат, сверху закроют каким покрывалом, да и опустят в могилу. Господи ты, мой, да у нее и покрывала-то нет. И вдруг, завертев головой по сторонам, бабка увидела свою внучку и пронзительно закричала:– Лизка, Лизка, заноза ты ёлошная! Подь сюды, покель жива! Шустроглазая девчонка, шмыгая носом, подбежала к ней и не менее пронзительно закричала ей в ухо: – Чё бабаня надо? Дуй живо домой с ними с мово топчана покрывало и давай яво сюды! Зачем бабуня! Не перечь мене, а делай, чаво сказываю. Чичас! Отозвалась девчонка и побежала домой. В последний путь Лытану горемышную покрою своим покрывалом, – шамкала бабка. В приданое, от бабушки моей по тятиной стороне, мине досталось. Скоко годов оно у мене, а всё как новое!– Просветилась бабка лицом и пустилась в воспоминания о своей молодости, напрочь забыв, по какому случаю она тут. Красившее мине в округе никого не было! А покрывало, поди, с купецкой хвабрики, – ишшо красивше. Бабы тихонько посмеивались, глядя на старую Коваленчиху. Скоро прибежала запыхавшаяся Лизка, неся под мышкой тёмно-синий свёрток. Насилу от мамки убежала!– победоносно прокричала она бабке. Мамка-то не поверила, чё ты хочешь отдать своё покрывало. Я ей сучке, не поверю!– замахала рукавицей бабка. И точно, трудно дыша, через несколько минут, подошла Лизкина мать. Видя, что бабы уже развернули покрывало и придирчиво рассматривают его, она прислушивалась к разговорам и старалась уловить нить поведения своей матери. А старуха с довольным, благостным лицом объясняла, что лучшего покрывала и быть не может, так как за него её бабушка отвалила котную овцу, проезжему торговцу. Она бы и новое покрывало не пожалела бы, у неё, ишшо такое же есть, да оно в сундуке. А сундук-то на замке, а ключ потерян уже много годов, а ломать замок с переливным звоном, старинной работы жалко. Бабы, хитро переглядываясь, спрашивали разговорившуюся старуху: – Баб Нюра, а чё в сундуке-то еще у тебя есть? Моль, поди, там уж все съела? Типун тебе на язык! Много там чаво есть, а про моль зазря злословишь. Вчера мы с Лизанькой отель последнее мыло духмяное достали. Нюхали – благодать. И все добро цело. Ну, тут уж Варькины нервы не выдержали. Решительно раздвинув бабий круг, она подошла к матери. Бабы хохотали от новых сведений старухи. Баб Нюра, а как же замок сундука? Обескураженная старуха, не понимала, в чём она дала промашку. Да, тихо вы! – вдруг зыркнула на баб Варька. Не на гулянку пришли. Да и чего старого человека с толку сбиваете? Мам, зачем тебе нужно покрывало? – прокричала она ей в ухо. Да ить хочу покрыть в последний путь Лытану усопшую. Делать тебе нечего! – недовольно забурчала дочь. Совсем из ума выжила, и вы, тоже хороши, – бросила она соседкам. Старый, что малый. Ты чаво, енто мине перечишь? Вдруг напустилась бабка на свою дочь. У мине ишшо цельных два никейных покрывала в сундуке. В одном мине похоронишь, во гробу конечно, а другое Лизаньке в приданное. Какое там приданное? И так почти все променяли в голодуху. Делай что хочешь! И Варька недовольно пошла домой. Бабы, давайте-ка мою покрывалу! И старуха, прижав к груди скомканное покрывало, вошла в сенцы. Она истово перекрестилась, глядя на покойницу, и поклонилась. Потом, обращаясь к Бадмаю, просительно сказала: – Позволь, милай укутать покойную в енту покрывалу. Красившее будет. Бадмай посерьезнел еще больше, прижал руки лодочкой ко лбу и поклонился ей. Конечно, лучше будет. Ханжинав, да, спасибо! И они вместе стали обертывать покойную. Максим, так и стоял на улице, слышал все разговоры женщин и через открытую дверь сеней видел, как обряжали покойную Алтану. Когда выходила из сеней бабка Коваленчиха, он низко ей поклонился: – спасибо вам бабушка! Махнув рукой, бабка пошла к женщинам. Увидев Максима, Бадмай сказал: – время перевалило за полдень, надо потихоньку ехать. А то заметет сильнее, хуже будет. Максим молча кивнул и, помедлив, сказал: – Дядя Церен, скажи ребятам, что им на кладбище ехать нельзя. Малы еще, да и одежда плохая, замерзнут. Старик, горестно вздохнув, согласился, а потом добавил: – Мутула возьми, он уже большой, пусть посмотрит, запомнит, потом и младшим расскажет. Хорошо. Когда сказали об этом ребятам, они захныкали. А когда прощались перед выносом из сенцев, вообще дружно заревели. Не уносите бабушку, мы тоже пойдем! Услышав горестный детский плач, засморкались в платки и бабы, стоящие на улице. Ребятишки уцепились за носилки и не позволяли вынести их на улицу. Нельзя, нельзя ей здесь, Будда ждет ее! – поднял Бадмай глаза вверх. Кое-как уговорили зайти их в избу. Но они все равно выбегали смотреть раздетыми на улицу и даже босиком смотреть, как грузят на машину носилки. Кудрявчиха согласившаяся побыть с ними дома на время похорон, растопырив руки как квочка над цыплятами, загоняла их в избу, но то один, то двое проскальзывали мимо неё на улицу. Ребята, простынете, заходите домой! – исходила слезами она. Господи, за что же такое наказание! Принималась она топить печку и время от времени пересчитывала ребятишек. Наконец машина уехала. Ребятишки перестали бегать на улицу и забрались на нары. Дома было холодно, изба была окончательно выстужена. Ребятишки всхлипывали и о чём-то перешёптывались. А в кузове рядом с усопшей ехал Бадмай и Нарма. Молодая калмычка и Мутул сидели в кабине рядом с Максимом. Погода портилась окончательно. Крутился снег подвывавшим ветром. Вчерашняя колея, была заметена и еле угадывалась. До Десятого ехали довольно долго, хотя это было и не очень далеко. А снег все валил и валил. Жители бараков стояли большой толпой, все в снегу, но не расходились. Во, каким парадом провожаем твою старуху в последний путь! – подскочил к Максиму вчерашний взлохмаченный мужичонка. Спасибо за участие, но возьми человек пять, чтобы донести носилки на кладбище, да зарыть могилу. – ответил Максим. Знамо, дело, куды такую ораву в долю брать! – заелозил мужик, зорко оглядывая сумку, в которой звякали бутылки. Расчищенная тропинка к кладбищу, Эренценом, пришедшим раньше, снова заваливалась снегом. Кудлатый мужичок зычно покрикивал на толпу: – Чё зря сопли морозите! Откуда на таку толпу помин найдется? Сам-то, небось, на выпивку сговорился, вот и гонит нас! Их, Кузя, борода козлина! Везде вотрётся! Большая часть зевак пошла по баракам, кое-кто побрёл к кладбищу. Тут же бегали оборванные пацаны и яростно спорили меж собой: – Старуха эта волшебница три дня не дожила до ста лет. Она точно сказала, когда умрет и могилу заказала заранее. Ага, дурак! Это старик Бадмай сказал, когда она умрет, и приказал рыть могилу! За день раньше пень зажёг, чтобы землю оттаять. Пацаны Эренцена сами сказали. Фи, сказали! А кто из них по-русски говорит-то? Так, с пятого на десятое. Врёшь ты все Витька. Если б она была не волшебница, её бы в гробу хоронили. А в гробу ей тесно. Видел, какую могилищу для нее выбухали? Когда положат ее в могилу, то еще настилом накроют, вроде как комнату ей сделают. Закопают и когда все разойдутся, она встанет и пошёл по могиле гулять-колдовать. Других значит, чтобы к себе зазвать, чтоб скучно не было. А сейчас, гля, один глаз у нее не совсем закрыт, подглядывает, чтоб запомнить, кого за собой утащить. Видя, какое впечатление произвело его сообщение, Петька небрежно сплюнул в снег и добавил: – Колдунья, говорю она! И заметив, как поскользнулись мужики на косогоре и дёрнулись носилки, он истошно заорал:– Вона, гля, она уже кого-то сграбастать хочет, видишь дёргается! Пацаны пустились наутёк, назад к баракам. Осторожнее ребята, не торопитесь, немножко уж осталось – попросил Максим несущих носилки. За короткое время обильный снег накрыл всё белым покрывалом. И если бы не чёрные стены ямы, то ни за чтобы не угадать, что здесь такое. Бадмай наскоро прочитал молитву. Опустили тело в заснеженную яму, накрыли настилом, накидали внушительный бугор земли, со столбиком с какими-то буквами. Покланялись, повздыхали, поговорили и стали расходиться. Мужикам, закапывавшим могилу, Максим отдал три бутылки водки и несколько ломтей хлеба. Спасибо вам! Вот вам на помин души моей тёти. Мы чё? Мы завсегда поможем! Как звали-то покойную? Тётя Алтана! Ага, Алтане значится земля пухом! – крестились мужики. Ну, мы пошли! И отойдя немного вниз, они тут же из горлышек по очереди стали выпивать водку. Не, в барак нельзя! На всех по капле не хватит, а самим одним там выпивать совестно! Оставшиеся у могилы калмыки молча стояли и смотрели на, покрывавшуюся снегом, свежую землю. Максим протянул сумку Эренцену: – здесь бутылка водки и кусок хлеба. Среди русских живёшь, помяните тётю Алтану. Эренцен молча кивнул головой и стал собирать лопаты и лом. Максим, мы через час будем дома, через гору пойдём, тропинка ещё хорошо видна. Вон кто-то впереди пошёл, протопчет ещё. А ты бы сегодня в Баджей не ездил. Да, наверное, так лучше будет. Вот женщин надо в Муртук подбросить, а то вымокнут, да с дороги не мудрено сбиться, снежок- то всё подваливает. Ну, всем вам здоровья!– обнимался Эренцен и зашагал с ребятишками в гору. Поедем и мы, – обратился Максим к оставшимся, и они пошли к машине. У бараков, разгорячённые водкой мужики, не взирая на снег, что-то бурно обсуждали. Давай, Максим счастливо доехать!– кричали они вслед. Жми пока светло! Небольшая деревушка- отделение леспромхоза. Муртук был в пяти километрах от Десятого. Недалеко. Но это в хорошую погоду. Хорошо, что ещё день- два назад прошёл здесь трактор. С трудом, с пробуксовкой, но доехали. Женщины были втройне довольны:– помогли похоронить старушку – побывали в большом селе и без проблем добрались домой. Хотя тот сарай, в котором они жили, домом назвать было трудно. Когда-то во время лесозаготовок это была нарядная – диспетчерская, небольшая сколоченная из досок- горбылей времянка, стены были двойные, между ними засыпаны опилки. Печка и кровать, кривобокий стол, вот и всё убранство избушки. Одно окошко давало мало света. Как утверждали женщины, им повезло, избушка была тёплая, конечно много приходилось топить печку. А лес рядом,– дрова есть. Зайдёмте к нам хоть на минуту,– стали упрашивать они Максима и Церена. Стемнеет, запоздаем, снег- то валит и валит. Оглядывались мужики. Давай-ка, Мутул помогай женщинам от двери снег отбросить, а я пока разверну машину. Вскоре все зашли в избушку, сразу стало тесно. А у вас и правда хорошо,– улыбался Максим,– даже кошка есть. А это кто делает?– указал он на ворох корзин из проволоки. Да мы, это наша работа,– ответила Нарма. То-то, смотрю, у вас руки оцарапаны. Да план большой,– работаем часто и ночью, чурочки для тракторов и машин нужно много. А мастер платит копейки, часто обманывает, денег совсем почти не получаем, а в ведомости заставляет расписываться. Вот привозит раз в неделю кое-что из продуктов, и всё. Так и живём. Терпите, всё надо вытерпеть – домой надо вернуться хотя бы им – ткнул пальцем Бадмай на Гильдю и на Мутула. Если можно тут корзины плести, плетите дома за любую кормёжку, в лесосеке бы ей не надо работать – надорвётся. Сколько молодых поумирало. Да, да,– кивала женщина,– как могу- берегу её. Мастер уж давно грозится,– выгнать в лесосеку на работу, а там снег по пояс, тяжёлые работы. Да и всё разлучить нас хочет, кобелина проклятый, глазки масляные строит на неё. Гильдя засмущалась и отвернулась. А защитить нас некому, никуда жаловаться не пойдёшь. Всё равно, надо жить- выживать! Спасибо вам милые! Нам надо ехать, снег всё подваливает. Спасибо и вам, что побывали у нас, заезжайте. Тут в этой деревне только мы остались, да ещё одна семья на другом конце деревни. Остальные вымерли. А мы как будто дома побывали, вас увидели, расплакалась женщина. Снега пройдут, дороги наладятся, может, когда зайдёте – заедете? А? Мы просимся в Орешное – не разрешают. Боже, боже мой, за какие преступления так с нами обходятся? Боюсь, вымрем мы тут все. Максим тоже разволновался и, мотая головой, заключил: – Жить надо, жить! До свидания! Женщины проводили их до самой машины. Плакала уже и Гильдя. Так и остались они стоять, в обнимку, под снегопадом, пока совсем не скрылась из вида машина. Плотный снег забивал фары и лобовое стекло, и Максим то и дело останавливался и руками сгребал снег, и вглядывался в совсем заметенную дорогу. Видимости никакой. Наблюдая за нахохлившимся стариком, дремавшего у плеча Мутула, он тихонько сказал: – Надо было дяде Церену остаться в Муртуке, у женщин, плохо он себя чувствует. Нет, нельзя мне оставаться. Алтана перед смертью просила, чтобы я пожил у тебя с ребятишками. А мне не плохо, просто устал я. Другим плохо, ой как плохо! – заключил старик и снова закрыл глаза, шевеля губами. Спасибо тебе, дядя Церен, сам хотел просить, чтобы ты пожил у нас, да не решался. – Продолжая тихонько двигаться сквозь снежную завесу. Наконец показалась первая постройка Орешного и чтобы убедится в этом Максим, снова остановился и выскочил из кабины. Еще несколько раз он останавливался, чистил фары и стекло, пока, наконец, доехали до своего косогора. Бадмай и Мутул дремали и, когда Максим остановился окончательно, то их пришлось тормошить за плечи, чтобы разбудить. Дядя Церен, всё приехали, давайте идите в избу, а я отгоню машину в гараж. Подожди, не гони машину, вместе зайдем. Плохо старику – мелькнуло в мозгах у Максима, и он, обежав кабину, открыл дверку и сказал Мутулу: – Давай-ка, дядю Церена вытаскивать, плохо ему. Мутул выпрыгнул на снег, а Максим потянулся к старику. Да, выйду я сам и Бадмай спокойно слез со ступеньки, бормоча что-то себе под нос. Мутул убежал домой, оставив после себя глубокие следы в снегу. Бадмай шагал сосредоточенно и на вопросы Максима не отвечал. Шагая следом, Максим терялся в догадках. Не доходя до избы нескольких метров, он посторонился и движением руки показал, чтобы Максим проходил вперед. На ходу, охлопывая себя от снега, Максим зашёл в сенцы и услышал разноголосый плач. Не успокоилась еще ребятня, трудно будет без бабушки, – подумал он и шагнул в избу. Картина непонятной беды сразу предстала перед ним, как только он встретился с глазами Кудрявчихи, которая, прижав руки к вискам, заливалась слезами и качалась из стороны в сторону. Ой, Максим, беда какая! – твердила она одну и ту же фразу: Ой, беда, какая! Что такое ещё? – почти шёпотом спросил Максим. Пропали ребятишки! Как пропали? – задохнулся Максим. Старик Бадмай угрюмо стоял в открытых дверях, даже не пытаясь закрыть их. Как где? – допытывался Максим. Обшаривая глазами нары, он не мог понять: – кого же нет. Замёрзли, пропали! – сильней заголосила женщина. И только тут он, сообразил, наконец, что половины детей не было дома. Отчаянный визг тринадцатилетнего Басанга, которого тряс за плечи Мутул и постоянно твердил: – Зачем пошли? Отвечай! Вам не разрешали! Испуганный Басанг, только рыдал, и визжал и ничего не отвечал. Ну-ка, хватит ребята! – нашёлся, наконец, Максим. Басанг, расскажи, что знаешь! – приказал он. Но расстроенный пацан только всхлипывал, захлёбывался рыданиями, и сказать ничего не мог. Наконец, он начал невнятно рассказывать, взвизгивая и тряся головой. Ну, успокойся милый, рассказывай, – поглаживал его по голове Максим. Ну, как! Вы уехали, мы тоже захотели проводить бабушку. Пока собирались тихонько, у кого одежда была и обувь. А Цебек и Санан по одному вышли вперед. Так они самые маленькие! – вырвалось у Максима. Обманули-и, н-нас! – зарыдал опять пацан. Потом ушел Савар, он совсем плохо одетый был. Потом, потом я у тети выпросил валенки и тоже ушел. Хара и Мазан остались дома, им нечего было одеть и обуть. Ой, дура я дура! Ведь обманули меня, сказали за хлебом идут, очередь занимать. Так может они там? – просветлился Максим. Нету, нету! – соседи ходили – в клубе тоже были – нету. Ночь ведь на дворе. На Десятый они пошли, – а тут снегопад! – заголосила опять женщина. Погодите! – откуда знаете, что они пошли на Десятый? – Да пацан Катькин прибегал, кричал на Харку, зачем он отпустил калмычат в пургу так далеко? Хара расскажи, что тебе говорил этот пацан! Ну, Тулюк сказал, нельзя в такой снег далеко идти – замерзнешь. А он видел их? Нет, он за хлебом стоял, и другие пацаны ему рассказали. Я бы пошел искать их, да босиком был и раздетый, – заплакал пацан. Ну, кто еще, что знает? – допытывался Максим. Немного успокоившийся Басанг продолжал: – Когда я одел тетины валенки и вышел на улицу – никого не было. Снег еще мало шел. Я дошел до школы, там с горки катались на санках ребятишки и заставляли кататься и меня. Я им говорил, что у нас умерла бабушка, и ее повезли хоронить на Десятое, и братья мои пошли туда же. Пацаны смеялись и говорили: – бабку твою точно увезли на Десятое, а твоя калмычня пошагала зачем-то в Сурвиловскую разлогу, а это совсем не туда. Я им показывал все свои десять пальцев, говорил – на Десятое! А они смеялись и показывали в другую сторону. Тогда и я пошел, куда ушли мои братья. Басанг, а ты понимал, что говорили русские ребята? Да, понимал – всхлипывал пацан. А сам говорил по-русски? Не-ет! – заревел он, я забыл, как говорить по-русски, я по-своему им объяснял. Ясно. Сокрушённо развёл руками Максим. Не виноват я! – зарыдал опять пацан. Нет, нет! Прижал его к себе Максим. Дальше расскажи, дальше, мне надо знать, где нужно искать ребятишек. Тогда и я свернул туда, куда показывали пацаны. И точно. Увидел следы, маленькие – Цебека. Там дорога плохая и тут начался большой снег, ничего не видно стало. Я уже хотел повернуть назад, но из-за снега не знал куда идти. И куда-то пошёл и упал, наткнувшись на кого-то. Когда вставал, то разглядел, что это Савар. Он сидел без шапки и не двигался, глаза его были закрыты. Я звал его, но он молчал. Я сильно испугался, и, наверное, плакал, но потом забыл, что надо плакать и потащил его. Тяжело было. Дотащил его до первого дома, а где это было, не знаю. Залаяла собака, я стал звать людей. Вышла тётя и большой пацан, как Мутул. Они поглядели Савара, вынесли какие-то тряпки, укутали его и на санках быстро отвезли в больницу. Он живой. Там его раздели, мазали чем-то и положили на кровать. Мне тоже нос помазали, и сказали идти домой. А чтобы не заблудился, доктор приказала большому пацану проводить меня домой. Он проводил. Дома я братьев не увидел, – заревел опять Басанг. Ладно, ладно, мой хороший, сам-то чудом остался живой, да Савара спас. Молодец! Идите ребятки, ложитесь спать. А малыши, дай бог, найдутся, и Максим машинально обернулся, на Бадмая, всё ещё стоявшего в дверях. Тот смотрел куда-то сквозь стены и качал головой. Сурвиловскую разлогу я знаю, много лет пас там коров. Там много оврагов и промоин. Летом не просто из неё выбраться, а зимой и подавно – гибель настоящая. До пещеры мальцам не дойти, в ней конечно не замёрзнешь. На машине в разлогу зимой тоже не проедешь. Ключи, родники бьют там, вперемешку с глубоким снегом. Максим ошарашено смотрел на Бадмая, потом, повернувшись к Кудрявчихе, сказал по-русски: – ведь все эти разговоры они вели на своём языке, которого она не понимала. Вместо Десятого, ребятишки ушли на Сурвиловскую разлогу. Одного Басанг нашёл и при помощи каких-то людей привёз в больницу. Живой Савар, только обморозился. А остальных ребят нет – потерялись. Слава богу! – закрестилась Кудрявчиха, коль один нашёлся, может и другие, прибились где-нибудь к людям. А? И она опять горестно заплакала. А старик уселся к печке, на чурбачок, и немигающее глядел на её пламя, сквозь дверные щели, шевелил губами. Молитву читает, гибель ребят чувствует, пронзила страшная мысль Максима. Он осторожно подошёл к Кудрявчихе и дотронулся до её плеча: – Спасибо вам, что дали мальчишке валенки. Наверняка он убежал бы, почти босой. А так сам живой остался и ещё одного спас. Да, чё уж там! Какое спасибо! Не сумела я тех ребят удержать. Хоть как-нибудь обмануть бы, дома оставить. Может, даст бог, живы где. Максим задумчиво покачал головой. Он всё знает, показал Максим на Бадмая, который с прикрытыми глазами бормотал молитву. Кудрявчиха с испугом глядела на них и засобиралась домой. Пойду я, за полночь уже. Не знаю, топили мои ребятишки печь или нет. Снег кончается – сказал Максим. Значит, похолодает после снегопада, – добавила Кудрявчиха и вышла за дверь. Пойду машину погляжу, а то заметёт, завтра не выедешь, и Максим тоже вышел на улицу. Большой снегопад уже кончился, но ветер гонял снежные вихри, неожиданными порывами. Максим удачно вывел машину из-за снеженной обочины и поехал к завгару домой. Надо что-то делать, а не соображу – билась в его мозгах эта мысль. Подъехав к дому завгара, он оставил включенные фары и направился к калитке. Хрипло залаял пёс и, волоча цепь по проволоке, рванулся на встречу пришельцу. Вскоре заскрипела дверь и в накинутом на плечи полушубке, белея кальсонами, вышел хозяин, высоко поднимая перед собой фонарь. Кто там? – перекрикивая шум ветра – спросил он. Я это, я, Васильич! А, Цынгиляев, ну, давай заходи в сени, я пса придержу! И он заткнул ногой отверстие в собачьей будке. Заходи, заходи, какой разговор в снег, да на ветру. Максим несмело шагнул в сени и остановился в темноте. Дома-то спят уже, да и свет уж станция вырубила, за полночь, однако, время. Да, поздно, извини, Васильич! Чего там, всё равно не спал, ворочался. Поставив фонарь на лавку, он немного помолчал и как-то виновато спросил: – Ну, схоронил? Да, да! – закивал быстро Максим, блуждая глазами по углам и стенам сеней. Что ж, все мы – смертны, переживёшь. Только трудней с пацанами будет без бабушки. Да, да, – опять закивал Максим. Ну, завтра отдыхай, налаживай свои домашние дела, а сейчас езжай домой, время позднее. Машину поставь у рем. цеха, завтра кузов скинут с неё, понадобится. День сегодня тяжёлый был и я, что-то притомился. Да, сегодня тяжело было, а завтра, наверное, ещё тяжелей будет, как-то неясно выразился Максим. Ты это о чём? Что ещё стряслось? – настороженно спросил завгар. Максим, скрипя зубами и не сдерживая слёз, рассказал, о случившемся с ребятишками. Мать твою! – ужаснулся завгар. Одно за другим! И словно захотев глотнуть свежего воздуха, он подошёл к двери и приоткрыл её. Резким порывом ветра из его рук вырвало дверь, она гулко хлопнула, и в сени крутнулся снежный вихрь. Да как же сейчас их искать? – и он испуганно глянул на Максима. И сам же ответил на свой вопрос: – да никакими силами сейчас ничего не найдёшь! А может они всё-таки где-то у людей. Давай подождём до утра, может, утихнет погода? Максим отрицательно покачал головой. Ну, вот что, машину оставь здесь, только фары выключи. На взгорке её не занесёт. Сейчас домой, отдыхать. Чуть свет ко мне, что-то будем делать. И завгар проводил его до калитки. Сквозь неплотно прикрытую дверь сеней, он дождался, когда Максим выключил фары машины, и, больше не видя его, зашёл в избу, погасив фонарь.