Печальное утро следующего дня наступило сырым снежно-ветренным полумраком. Было непонятно, откуда летел снег. Или падал с мутных небес или ветром взмётывался с огромных сугробов. Но снежная круговерть продолжалась. Еще затемно Максим появился у машины, и паяльной лампой разогревал мотор. От резких порывов ветра пламя лампы часто гасло и стоило больших трудов, оградить его от ветра. Заведя машину, он долго прогревал ее, пока не подошел завгар. Ну, поехали к партии и правительству, – сказал он. Куда, куда? – не понял Максим. А к парторгу домой, да к участковому, пусть подумают, как тут помочь. А то укатят в лесосеку, и с них как с гуся вода. План любой ценой, – будут трезвонить, а тут хоть до гробовой доски доживай! – и он матерно выругался. Подъехав к дому парторга, завгар уверенно даванул на сигнал баранки. Через некоторое время открылась дверь и показалась заспанная физиономия парторга. Сейчас, едем! – недовольно выкрикнул он, и голова исчезла за дверью. И впрямь, скоро он выскочил из избы, на ходу застегивая полушубок. Заскочив на подножку машины, он рванул дверку на себя и чуть не свалился вниз, от порыва ветра. О! И Васильич здесь! – не совсем дружелюбно обменялся он взглядами с обитателями кабины. Тебе Цынгиляев в лесосеке уже пора быть, а ты начальство вздумал возить. Я бы и без вас в гараж добрался! Слушай, парторг, охолонись! Давай-ка, лучше подумаем, как спасать ребятишек. И завгар рассказал о случившимся. А что тут думать? Если замерзли, их снегом замело, до весны не найдешь. Если живы, объявятся – философски заключил парторг, пытаясь устроиться на сидении, тесня завгара. А сейчас в лесосеку, план надо давать, нельзя нарушать линию партии и правительства! Та-ак! – крякнул завгар и, перехватив ручку дверки, так рванул ее на себя, что пытавшийся влезть в кабину парторг кубарем скатился с подножки в снег. Он живо вскочил на ноги и, одной рукой сгребая с лица снег, другой шарил по дверке, пытаясь открыть ее. Но завгар крепко держал дверь и, исказившись лицом, заорал на Максима: – Гони, мать твою! Парторг карабкался на обледенелую подножку, пока завгар, рывком открыв дверку, опять не стряхнул его в снег. Мы не в гараж, нам в другую сторону! – затрясся он. Машина медленно покатилась вниз. Ну, Цынгиляев, ты у меня попляшешь! – кричал вслед парторг, шапкой отряхивая себя от снега. Максим испуганно поглядывал на завгара, который хлопал себя по коленям и материл парторга по всем швам. Потом он закашлялся и бессильно отвалился на спинку сиденья, серея лицом и хватая ртом воздух. Максим осторожно остановился у обочины и, выскочив из кабины, открыл дверку кабины со стороны завгара. В гроб ему дышло! Как психану, так осколок в легком зашевелиться, никак выплюнуть не могу. Чего остановился? Мне-то не впервой, а участковый учешет, и хрен его сыщешь! Давай двигай! – захрипел он. Да, сейчас! Вот только погляжу колесо! А тебе погляжу, не сдохну! Опять закашлялся завгар. Максим осторожно поехал, открыв у себя стекло на дверке. Где ранило? Да под Сталинградом, в сорок втором. Полгода провалялся в госпиталях, пока на ноги встал. Ишь ты, и я ведь в это время там был. Может, и виделись, да не знали друг друга. Э, брат! С кем мы там только не виделись и с живыми, и с мертвыми. – Устало махнул рукой завгар. И вдруг, оживившись и, тыча рукой в стекло, закричал: – давай за ним уйдет! Максим ничего не понял, продолжая ехать прямо. Влево, говорю! Вон участковый попер на опохмелку к Фроське, ведь потом его не достанешь! Максим лихо вывернул влево, сумел все-таки выехать в указанный переулок. Участковый уже подходил к нужному дому, когда увидел мигание фар, выскочившей из-за угла машины. Завгар открыл дверку и, высунувшись из кабины, призывно махал рукой и кричал: – Гоша, подожди! Участковый закрыл лицо от ветра варежкой – ждал. Ну, брат еле-еле поймали тебя! – обрадовался завгар. Давай, в кабину, дело тут важное. Крепко держась за калитку другой рукой, участковый не собирался сидеть в кабине. Тут такие дела, мне расследование предстоит – неуверенно начал он. Ладно тебе, Георгий Иванович, потом здесь расследуешь, – и завгар тяжело спрыгнул в снег. Надвигаясь на участкового, он одышисто сипел: – Гоша! Детей искать надо! Двое мальчонок вчера до снегопада ушли на Сурвиловскую разлогу, а тут снегопад – не вернулись. Метель, снег, сам видишь. Чьи пацаны? – спросил участковый. Да этих, как их? Ой, фамилию забыл, в бараках живут! – схитрил завгар. Сейчас, я на минутку другую зайду, дела улажу, и поедем, – довольно легко согласился Чиков, и бочком стал протискиваться в калитку. Нет, Гоша по трезвому ехать надо, к народу обращаться. Ты власть, дело серьезное. А бутылку я тебе потом поставлю, тащил из калитки его завгар. К лесникам на наряд надо успеть, пока все в сборе. Тебя там послушают, а ты трезвый должен быть. Ты, это Васильич брось, если надо, значит надо! – дело-то нешуточное! Ну, вот и хорошо! И они стали рассаживаться в кабине. А тут дело подождет, – и он замахал в окошко, где колыхалась занавеска и мелькала женская голова. Давай, к лесникам! – властно скомандовал он. К конторе лесничества подоспели вовремя. Оттуда уже выходили рабочие, покуривая и балагуря меж собой. Стой, ребята, не расходиться! – скомандовал участковый и заскочил в контору. Рабочие шутили: – сейчас нас Чиков на поиски особо опасного преступника наладит. Не-е! премию выдаст за прошлогодний пожар. Так пересмеиваясь, лесники разбирали лыжи из пристройки и, кое-кто уже одевал их на ноги. Минут через пять на крыльцо вышел их начальник – худощавый, пятидесятилетний мужик, сзади участковый. Слушай сюда! Товарищи! Махнул он рукой. Все замолчали и придвинулись к крыльцу. Старый наряд отменяется. Все идут на поиски двоих детей прямо от поселка по Сурвиловской разлоги, по всем ее оврагам и склонам. Вчера, после обеда туда ушли двое детей, попали под снегопад и не вернулись. На поисках быть по двое человек, не терять друг друга из вида. Погода как видите, еще не утихомирилась. Спички, ружья с зарядами должны быть у всех. А ружья-то зачем? – спросил Максим у завгара. Да, знать о себе дать, если заплутают, да и мало ли чего. Я и не додумался, – согласился Максим. И еще товарищи, – нашедших детей, в каком бы они не были состоянии доставить в больницу. Если найдутся оба пацана – даем знать остальным – три выстрела подряд. Ясно? Ну, чего ж тут не ясного! – загалдели мужики. Тогда, вперед, удачи вам! А Егор Петрович с Николаем идут по старому наряду. Браконьеров надо все-таки ловить. А чего такое? – поинтересовался участковый. Может, я там нужен? Нет, Георгий Иванович, мужики наши лучше справятся. В лесу они как дома. На лыжах, в маскхалатах, как разведчики в войну, а Егор с Колькой финскую и Отечественную в разведчиках прошли – не шутка. Им лучше не мешать, они сами все толково сделают. Найдут подлецов. Представляешь? Вчера, как только началась пурга, эти подлецы, скорее всего из Колбы, загнали сохатого в Пимское болото, а там же ты знаешь, и зимой топь бурлит газами, редко где замерзает. Раненого значит, загнали, ну сохатому любая топь нипочем. Прошел сквозь трясину как танк. На другой берег вылез на виду у них. Ну, пульку другую схлопотал, конечно. Пока силы были, уполз в чащобу. А тут пурга, они его и потеряли. Они место то запомнили, сегодня точно придут его искать, погода чуть поутихла. Да беда-то еще в том, что подруга его, лосиха, кружила по тем местам, как бы и ее не пристукнули вражины. Ну, а Егор с сыном на выстрелы пришли, наткнулись на умирающего лося и лосиху видели, но снегопад помешал поймать негодяев. Вот и идут туда браконьеров ловить, да защитить животину. А те придут, так что готовь наручники. Думаешь, так и словят? Не поверил участковый. Впервой что ли? Забыл? Да, нет, я так. – смутился Чиков. Спасибо тебе, за понимание. Чего уж там! – развел руками главный лесничий. Ну, мы поедем, – и, распрощавшись, участковый пошел к машине. Садясь в кабину, он утомленно отдувался и сразу насел на завгара: – Давай Васильич, наливай! Сил нет, голова трещит! Да, ты что Гоша? Из чего я налью? Нету ничего! Потом! Ух-х! – замотал Чиков головой, – объегорил ты меня! Да, нет же! Я ж тебе говорю, сегодня трезвая голова нужна. Вот сейчас мимо школы будем проезжать, надо туда зайти, объявить директору и детям, чтобы не вздумали идти на поиски. А то попрут ребятишки всей школой на поиски, да сами позаблудятся, да позамерзнут. Беды еще больше будет. А ведь не скажи им – точно пойдут. Поступок-то благородный, да боком выйдет. Да я и сам хотел наведаться в школу да как-то некогда, а тут такой случай, конечно, надо провести разъяснительную работу, – поправляя шапку – важно ответил Гошка. Высадив у школы участкового, они поехали в гараж. Проезжая мимо своего косогора, Максим стал притормаживать машину. Васильич, на две минуты заскочу домой, может, что изменилось? А? конечно, давай, давай! Максим быстро побежал вниз, втайне надеясь, на лучшее. Поспешно обхлопав с себя снег, он тихонько приоткрыл двери сеней, секунду – другую постоял, прислушиваясь, и медленно начал открывать дверь в избу. Дома стояла мертвая тишина. Ребятишки спали или делали вид, что спят. У печурки также сидел Бадмай с закрытыми глазами и что-то шептал. Печь топилась, очевидно, он изредка подбрасывал туда дров. Максим перевел дыхание и, дотронувшись до плеча старика, сказал: – Дядя Церен, лесники пошли на поиски детей, а я сейчас отгоню машину и тоже пойду. Бадмай закивал головой и невидяще смотрел на огонь печурки. Дядя Церен, вон в углу на столике хлеб, еще чего-то люди принесли, картошку сварить можно, чай накипятить, кормись вместе с ребятишками. Ладно? Старик снова кивнул и хрипло сказал: Ребят надо искать у второго оврага, они могли туда скатиться при метели. Ну, ты не знаешь, лесникам скажи, они поймут. Сам один далеко не ходи. Погибнешь. И я пойти не могу, ребят не на кого оставить. Разбегутся – пропадут. Хорошо, пошел я, машину отогнать надо. Ждут меня. И Максим заторопился на выход. Еще не доходя до машины, он увидел высунувшегося из кабины завгара: – Ну, че там? Максим безнадежно развел руками. Вот чего; сейчас приедем, бери Леньку Шуйкова и дуй на розыски. Хлеба и спички с собой возьми. Ленька сейчас на легком труде, пальцы обморозил в гараже ошивается. В лесосеку не ездит пока. А разлогу эту, он знает лучше всех, сено там косит. Не горюй, чему быть, того не миновать. Жить надо, чтобы не случилось! Ленька, возвышаясь глыбой среди слесарей, куривших в углу ремцеха, что-то удачно врал, мужики крутили головами и заразительно смеялись. Ну-ка, всем по местам, а ты Леонид на целый день поступаешь в помощь к Максиму. И завгар коротенько рассказал о пропавших ребятишках. Услышав об этом Ленька враз посерьезнел, печально качал головой и все повторял: – Ах, ты бог мой, да как же это? Это выходит вчера моя Маруська со старшим пацаном возили твоего калымчонка в больницу! – изумился Ленька. Выходит моего – потупился Максим. Елкин свет! – совсем закручинился гигант, если б знать, что там еще кто-то есть, мы бы вчера и в метель вышли б искать. Чего не сообщили? Да, вот мальчонка, нашедший обмороженного Савара, сам чуть не погиб, хорошо хоть до вас дотащил, а там вы помогли. Он наверное и про других говорил, да его очевидно никто не понял, по-русски он плохо говорит, вот так и получилось. А я-то дрых как сурок, Маруська меня будить не стала, сама с Петькой отвезла. Утром рассказала, а мне и невдомек, что вот так! – горестно завздыхал он. Дети были Ленькиной слабостью. А за ночь-то все замело! Елки-палки! Ладно, пошли! – скомандовал он. Нам по светлу разлогу надо пройти. Купив по пути в гаражном ларьке несколько коробков спичек и пару кирпичей хлеба, они спешно зашагали на поиски. Проходя мимо Ленькиной избы, он разломил один кирпич хлеба, сунул одну половину Максиму, вторую взял себе. Ломай и по карманам. Да пожуй чуть-чуть, поди со вчерашнего дня не ел? Не ел и неохота, – вяло жевал корочку Максим. Ну, ты это брось! Не поешь – быстро скопытишься Никому пользы не будет! А будешь жив – другим поможешь. Давай, жуй, жуй! А я сейчас домой занесу вторую буханку и пойдем. Да Петьку с Лешкой заставлю всю заячью балку облазить. Да топор с веревкой с собой надо взять. А эти места лучше моих пацанов никто не знает. И собачонка наша только их слушает. Черта из-под земли может вынюхать, не только барсука или зайца. Ага, пацаны стало быть дома, следов к воротам нет. Ждут, пока метель уляжется. Золотые у меня ребятишки, всю зиму зайцев ловят, так что кормят себя сами. Увидев, что похвальбой своих ребятишек он нагнал на Максима еще большую грусть, живо перевел разговор в другое русло. Ты знаешь, в прошлую зиму сам троих своих чуть не потерял. Ушли на зайца, а тут пурга. Меньшой Мишка возьми и свались в яму барсучью-ловушку. Подлец какой-то выкопал да замаскировал. Снегом присыпало и не видно. Осенью или весной еще ловушка была заготовлена. Зимой-то барсук спит, по снегам не шастает. Ну, Петька с Лешкой всю округу излазили, но нашли, в потемках уже. Ну, конечно, собачонка – Муська тут главенствовала. Она разыскала. Я-то, сам знаешь, допоздна на работе, а тут еще предновогодняя вахта, часам к одиннадцати домой приползаю. Дома рев, баба места не находит, малыши плачут. А куда пойдешь в метель? Вышел, потолкался на улице, а снежище валит, метет! Думал-думал и придумал. Вон видишь горку? Там у меня завсегда стоит копешка сена. От деда еще повелось. А теперь пацаны накашивают и ставят. Диких коз и зайцев в зимнюю бескормицу подкармливают. И знаешь, охоту там не ведут. Как дед им приказал, царствие ему небесное, так и ведут себя. Эту гору отовсюду видно, еще в гражданскую войну, при Колчаке, сигнальной она была. Ну, а тогда, когда пацаны потерялись, баба ревмя ревет, аж мозги мутятся, а меньшие как волчата подвывают. Вспомнить страшно. Вот тогда-то и стукнуло мне в голову: взял я бутыль керосину, взобрался на эту гору, охлопал снег с копешки сена, с подветренной стороны, облил ее керосином да и поджег. Да елок еще нарубил, обложил копешку, чтобы дольше горела, да ветром чтоб не уносило клочья сена. Заполыхала значит копна, дымища, гарь, такой кострище не заметить просто нельзя. И ведь учуяли пацаны дым, на него пошли и вышли к дому. А так заблукав, совсем в другую сторону шли. Ну, оттерли пацанов, поморозились немножко, Мишке ногу вправили, живы слава богу. Ну, я мигом! И Ленька ловко нырнул под перекладину над калиткой и забухал громадными валенками по крыльцу, отряхивая снег. Минут через пять он вышел в сопровождении двух старших сыновей. Самый старший – Петька, нахлобучивая поглубже на голову немыслимого покроя заячью шапку деловито объяснял отцу: – Значит, четверых лесников я видел из окна. Как пить дать, они пойдут на лисий овраг и на козью поляну. Следы их еще может и будут видны, они ж на лыжах-сохатинках. Вы туда не ходите. Да, вам без лыж трудновато будет. Идите к нашему зароду – стогу и к первому роднику. Туда дорога была, сейчас конечно снегом завалило, но все равно меньше там задувает. Могли туда по дороге пойти калымчата. По плохой дороге они бы не пошли. Мы же с Лешкой облазим Заячью балку, мало ли чего? Слышь, батя? Чуть начнет темнеть – поворачивай к дому. Да, мы че маленькие? Запротестовал отец. Дядя Максим, он упертый, будет до последнего лазить, а в круге с больной рукой много не на шастаешь. Хорошо, Петя – вовремя вернемся! – согласился Максим. Вот так и идите! – махнул Петька рукой. Смотри, какой у тебя старшой! – восхитился Максим, шагая след в след за Ленькой. А он тут каждый кустик знает, где какое гнездо, грибы, ягоды. Выросли тут мои ребятишки. В нескольких метрах сзади шли перекликаясь пацаны. Петька отчитывал Лешку, у которого с пояса вьючилась веревка. Обмотать не мог как надо? Снегом набрякнет, обледенеет, не будет вязаться. Ниче! Хлюпал носом смешливый Лешка. Муську-то поди опять накормил перед охотой? Не-е! тут кормежка! – и он похлопал по карману драной фуфайки. И пацаны резко свернули влево и по снегу полезли в гору. Батя! Ты палки выруби, с палками легче будет искать! Ишь, стервец! – и тут поучает! – любовно ответил Ленька. Да че тут греха таить? – переплюнет он меня в таежных делах! Серое утро нехотя переходило в день, ветер то и дело швырял в лица снежные заряды. Но чувствовалось, что порывы ветра уже ослабевали, погода должна была наладиться к лучшему. Ленька срубил березовые рогатины и они тыкали ими в снежные бугорки, разгребали подозрительные места. Пока тщетно. Уже около часа колесили они по снежной целине, тыкая палками в сугробы. Снег был глубокий, идти было тяжело. Оглядываясь по сторонам, Ленька указал Максиму на заиндевевшие кустарники, между которыми тянулась гряда сугробов, изрезанная потемневшими полосами. Вот тут, Максим, осторожнее, родники! И от них на сто-двести метров все снега по руслу – сплошная слякоть. Никакой мороз не берет. Ухнешь туда – в эту снежную кашу, по пояс мокрый будешь. Хорошо если выберешься, а выберешься враз замерзнешь. Прошлой зимой беглую калмычку с ребенком сюда занесло. Или с Кедрового шла, или с Баджея, только никто не знает. Мы тогда из лесосеки не вылазили сутками, там и ночевали, тоже в предновогоднюю вахту, помнишь, наверное? Да, уже не забыть! – осторожно трогал Максим напитанный водой сугроб. Вот тогда как чувствовал я, хоть поздно, но домой приперся, когда мои ребятишки заблукали. Так о чем я? Ага. Петька с Лешой когда Мишку искали – слышали крик женский как раз в этих краях. Ну, они знали, что Мишка не мог там быть, да в пургу не с руки в темени тут шастать. Как раз угодишь в эту хретень. А тут они Мишку как раз нашли, обрадовались, домой скорей, ни до кого. А потом Петька нет-нет, да и напомнит об этом. За сеном поехали, ну так, в общем поглядели, ничего не наглядели. А вижу пацан мается. Грю ему, терпи сынок до весны, растает снег опасности не будет, – все разглядишь. А сейчас все занесло снегом, самому ухнуть по шейку в один секунд можно. Ну дождались весны, Петька все не забывал. Нашел все-таки, сорванец. Калмычка молодая с ребенком грудным, в кустах у родников запуталась. Ребенка как прижала к себе, так и замерзла бедная. Ну, участковому сообщили, пришел с какими-то зеками, увезли на подводе. Так и не узнали, кто она, откуда? Да, слышал эту историю, думая о чем-то своем – ответил Максим, тыкая палкой туда-сюда. А дальше ведь не ступить, снег уже мокрый – проваливается – пятился назад Максим. Погоди, не ходи. Вот сейчас срублю пяток елок, накидаем поперек, тогда по ним как по мостку еще можно продвинуться. Даже если и провалишься – есть за что ухватиться. Природу уважать надо, знать, токо так здесь можно выжить, хекал Ленька срубая молодые елки. Перекидывая их с места на место, они излазили-истыкали где можно было сугробы. Безрезультатно. Отчаянным взглядом Максим обшаривал каждый снежный бугорок и торопился разрыть его. А безмолвное снежное бугристое покрывало насмешливо скалилось чернотой пней и кустарников, накрытых большими комьями снега. Послеобеденное время чувствовалось большими тенями деревьев и слабыми проблесками солнца. Ветер утих, но было неуютно и тоскливо. Трещали невесть откуда появившиеся сороки. Ленька угрюмо смотрел на них, жадно затягиваясь самокруткой. Максим тоже смотрел на сорок и поглядывая на Леньку спросил: – Чувствуют наживу? Черт их знает! – неопределенно выдохнул он махорочной струей, враз приняв решение. Идем отсюда! Здесь ничего не найдем, может не туда пошли. На полпути к стогу сена, Ленька внимательно вглядывался в канаву, ведущую в том направлении. То, что это были чьи-то следы, занесенные снегом, сомнений не было. Козы! – вдруг поперхнулся Ленька. Пропало мое сено, сожрут! Какие козы! Изумился Максим. Дикие! Мать моя! Не вывез вовремя, вот тебе и на! Снега нынче большие, они сбиваются в большие стада и пошел чей-нибудь зарод гробить. Да главная беда в том, что не столько съедят, сколь перетопчут и перегадят. После них ни одна корова сено есть не будет. Недаром говорят, – козел вонючий. Ежели вожак – матерый козел, то все стадо будет держать у зарода, пока наст хороший не будет, чтобы уйти в безопасное место. А как ты узнал, что это козы? – поинтересовался Максим. А, смотри, нижние веточки березняка обкусаны и бурьян словно сострижен. Точно! – приглянулся Максим. Стараясь подойти незаметно к зароду, они осматривали всю округу. Не доходя метров сто до громадного зарода, горбато вздыбившегося в чистом снежном поле, Ленька тыкал в него и что-то показывал Максиму, прижимая палец к губам. На верхушке зарода рыжел бородатый, громадный, рогатый козел и извергая из ноздрей клубы пара, гневно топал передним копытом. Потом сипло мекнув, он скатился по другую сторону зарода и мужчины увидели огромное стадо коз, взбрыкивающих задами, методично прыгающих через сугробы снега. Суматоху убегающего стада увеличил Ленькин свист и зычный крик: – И-эх! Козлиные бороды! Молодняк в страхе мемекал, подпрыгивал вверх и в стороны, выбивался из последних сил. Последним уходил старый козел, изредка оглядываясь назад, видя свою безнаказанность. Крича еще что-то, Ленька, словно танк ломился к зароду, и, когда выбежал на противоположную его сторону, разразился громкой бранью. Половина зарода с этой стороны была спущена в снег, перетоптана, пересыпана козьими катышами. В другой половине зияла огромная дыра, пещера, которую выели козы и где, очевидно, спасались от непогоды. Ну, гады, ну, растуды вас в покрышку! – ярился Ленька. Еще бы недели две и каюк всему зароду! Сколь раз Маруська моя твердила, – вывези сено по малому снегу! Дотянул! Бесился он, – тыкая в проторенную канаву – дорогу от доброй сотни коз. Чтоб вы околели окаянные! И ружья-то нет, подстрелить-то одного двух можно было б! Максим безучастно смотрел на испорченное сено и рогатиной стал разгребать снежные бугры поодаль от зарода. Максим! Здесь искать бесполезно. Ребят здесь нет! Почему? Настороженно спросил он. Ты знаешь, стадо козлов здесь было самое малое – пять-шесть дней. А значит все это время здесь не было ни одного человека. Вот так, брат! На всякий случай, Максим все-таки осматривал заснеженные бугры, потом устало опустился на охапку сена. Впереди на сколько хватало глаз серебрилась Тайга, с крутыми сопками и каменистыми хребтами. Все покрыто снегом и не верилось, что когда придет весна эти снега скатятся звонкими ручьями в низины, в реки, а реки в неведомые океанские просторы. Стылая неприветливая Тайга, чужая земля навевали на Максима смертельную тоску. В эти секунды ему было все равно: – сидеть вот так не поднимаясь, замерзнуть, или идти дальше, чтобы найти свой конец там. Сонная усталость накатилась на него. От мокрых штанов и валенок, начали мерзнуть ноги. Наверное, вот так и замерзают от полного безразличия к жизни. В гудящей голове роилсь одни вопросы: – Зачем мне эта заснеженная Тайга? Что я здесь ищу? Разве можно в таком пространстве найти затерянные человеческие жизни? Может быть вот так его жена и дети, мерзнут голодные в неизвестных краях и их никто не ищет? А может быть их уже давно нет в живых? Зачем ему тогда жить? Невидящим взглядом он скользил по заснеженным лесистым горам и ему грезилась бескрайняя, седая ковыльная степь с убегающими табунами лошадей и сайгаков. А он, босоногим пацаном, наперегонки со своими сверстниками, припав к шее жеребичка-трехлетки, несся к ближайшему озерку, где до одури накупавшись сами, мыли, скребли, лошадей, потом неторопливо возвращались назад. Да и была ли эта жизнь? От тяжких раздумий его вернул Ленькин кашель, который уже довольно давно стоял около него и дымил очередной самокруткой, поглядывая на него. Ну, что Максим, как бы там не было, а домой возвращаться надо. Смотри, тускнеет день, а нам добрых часа полтора топать придется по бездорожью. Да и подвымокли, сидеть долго нельзя, застынуть можно. Погоди, пугач зажгу, а то после нашего ухода, глядишь и вернутся назад козы. И он пошагал к большой куче сена с хворостом и срубленными елками. В некоторых местах на куче были большие комья снега. Максим тоже подошел сюда и с интересом оглядывал сооружение. Смотришь? Зачем сырых елок и снега в костер добавил? А чтоб дольше горел, да дыму побольше было. На дым козы точно не пойдут. Это пока ты отдыхал, соорудил я это дело. И точно, загоревшееся сено в куче задымило затрещало, белесым густым дымом. Костер был довольно далеко от зарода, да и ветер дул как раз в сторону убежавших коз. Учуят дым, забегутся еще дальше, довольно морщился Ленька. Дня три-четыре точно не придут, а за это время надо вывезти сено. Переговариваясь они пошли назад по своим следам, изредка проверяя неосмотренные сугробы. Назад идти было легче, разлога наклонно спускалась к селу. Незаметно стало темнеть. Мужики вконец устали, трудно было целый день ходить по глубокому снегу. Сбоку, с оврага послышались голоса и вскоре к ним скатились на лыжах-коротышах два лесника. Обменявшись несколькими фразами, стало ясно, что и они ничего не нашли, хотя на лыжах им было проще. Да вот уже и наши вернулись, указал один из них на свежие лыжные колеи. Интересно, как у них там? – поинтересовался Ленька. Никто не стрелял? – спросил лесник. Да нет, не слышали. Тогда и у них пустой номер. Ну это еще не точно, там внизу договорились встретиться. Потерпим еще немного – узнаем. Как там мои пацаны вернулись домой? – Не встречали их? – забеспокоился Ленька. Мы же договаривались – не посылать детей на поиск, – подкатил к нему лесник. Кто пошел-то из твоих? Да Петька с Лешкой. Ну с этими зайцеловами еще потягаться надо! – Эти не заблудятся! Слышь, Леонид! Давно тебе хочу сказать, – объясни своим пацанам, чтобы открыто не таскали добытых зайцев. Люди жалуются, пишут анонимки. Кругом голодуха, зависть. До штрафов недалеко как бы не хуже. А че делать-то нам? – взъерепенился Ленька. Нам самим-то как жить, жрать надо? Надо! Осинники вплотную к моему огороду подходят, так летом зайцы всю капусту выгрызают. Этой осенью раньше времени пришлось срубать капусту. Иначе – одни кочерыжки остались бы. И в огороде пацаны ловят и осинниках, врать уж не буду. Поголовье-то как-то надо уменьшать. Ну, заодно и харч дополнительный. Так что Ваня, самооборона. Живу-то на отшибе, никто мне не поможет, в случае если чего-то плохо. А сколь пацанов у тебя? А восемь! – весело ответил Ленька. Девятый скоро будет. Армия целая! Засмеялся лесник. Да, Ваня – армию-то содержать – кормить надо. Да, ладно, шут с вами! Плодитесь-кормитесь! И тут же осекся. Вишь с другими пацанами как вышло? Не дай бог! Все надолго замолчали. Вскоре подошли к Ленькиному дому, около которого было людно. Пришли все, кто ходил на поиски. Здесь же были и бабы с соседних домов. В центре толпы стоял Петька и что-то показывал. Ленька сходу подошел к нему и спросил: – Лешка где? Дома. – отмахнулся Петька. Нашли чего? А вот. – и Петька показал рваную шапчонку. Где? А вон за поворотом – собака откопала. Можешь показать где? Конечно, палку там воткнули. Пошли!. Так темно же. Ничего, пошли, пошли, сейчас толпой гектар распашем! – И Ленька зашагал назад. Собаку давай! Она при таком народе не будет искать. Давай лучше фонарь возьмем, погоди батя! И Петька побежал домой. Мужики, бабы! – зычно крикнул Ленька. Бери лопаты, палки – с десяток минут поработаем. И-то, че стоим-то? Засуетились бабы. Петька с фонарем вышел из дома и зашагал вверх, в разложку. Тю! – так это совсем рядом! – Неужто – тут где-то? А! – Увидев торчащую палку, стали рыть снег мужики. Подошли бабы с лопатами. Работа закипела. Перелопатили весь ближайший косогор, – Ничего – никого! Собравшись в кучу для отдыха, Маруська вдруг обратилась к Петьке: – Сынок, а шапка не того ли калмычонка которого мы в больницу отвезли? Он ведь был без шапки? Вроде да! Точно, без шапки! – выпалил Петька. Его ведь где-то здесь отыскал братишка, все рукой сюда показывал и что-то говорил. Елкин свет! – взревел Ленька. Как раньше-то не додумались? Максим, ну-ка посмотри, твоего пацана шапка? Максим растеряно смотрел на всех и на шапку и разводил руками. Не знаю, братцы, разное рванье у моих пацанов. Не знаю, кто в чем ходит. Я ж их днем не вижу, а приезжаю домой с работы поздно, они все дома или уже спят. Да, зря мы тут мудохались, в другом месте их искать надо. – проронил кто-то. Спасибо вам, люди добрые! Расходитесь по домам! – кланялся Максим. Если и нашли бы их сейчас, то все равно уже мертвыми. А раз не нашли – весной найдутся. Ну, уж Максим, ты это брось! Зароптали бабы, – может где среди людей удалось им быть! Нет! Дорогие мои! Спасибо вам! Пойду и я! И комкая в руках найденную шапчонку, он повернулся уходить. Погоди-ка! – тронул его за плечо Ленька. Завтра-то как? А что завтра? В лесосеку мне ехать надо, работать. Итак два дня прогулял. Не выйду в третий день – посадят. Остальным пацанам будет конец. Ладно – давай. Ты мальчонке, что в больнице, шапчонку-то покажи, может он чего скажет. А мы тут посмотрим всю округу вокруг своего подворья. И Максим понуро пошагал восвояси. Завтра последний день старого года, а сколько он принес беды – не счесть. Не отличаясь большой суеверностью, Максим с ужасом смотрен на окружающие толщи снега. Чувствуя как к ночи усиливается мороз, он переносил эти ощущения на скорчившихся от холода, замызганных под снегом где-то детей. Но где? Безмолвное небо молчало, мерцая тысячами звезд. Ответа не было. Максим боялся смотреть на сугробы, под каждым из них ему мерещились замерзшие пацаны, немо смотрящие в его сторону остекленевшими, обледеневшими глазами. Ведь он достаточно грамотный и сильный человек, не всегда согласен с темными рассуждениями людей, лишенных жизненной и научной логики. А поди, ж ты! Страх гнет его! Не осуждая разных религиозных направлений людей, которые фанатично были преданы Богу, он очень уважительно относился к ним, прощая им многие заскоки, лишенные всяких оснований. Он даже завидовал их фанатизму и уважал их. Сам так он делать не мог. И не мог объяснить, кто выветрил из его души и сознания эту Веру. А она так нужна была ему! С мистическим страхом он принимал заключения старика Бадмая с его неопровержимыми предсказаниями и мудрыми советами. И все чаще и чаще тайком рассматривая старика, выискивал в нем посланника Оттуда. От Бога. Так почему же он видит, а я не вижу? Не так живу? Мало поклоняюсь Богу? И Бадмай тоже? Голова разрывалась от тяжких раздумий. И он чувствовал себя таким ничтожным и бессильным, что не хотелось дальше жить. Но тут же в нем вскипала тугая пружина сопротивления, которая оглушительным звоном билась в его мозгах: – Нет! Надо жить! Надо вытерпеть! С такими мятущимися душевными сомнениями он подходил к своей избенке. Заранее зная удручающую обстановку там, он глубоко вздохнул и круто развернувшись пошел к магазину. Магазин был перед закрытием, хлеба уже не было, но трое мужиков, недавно присланных на поселение после заключения, торчали у прилавка и уже нехорошо разговаривали с продавцом, который был обеспокоен такими посетителями. У них не хватало денег на бутылку водки, за «так» он им ни в какую не давал. При виде Максима, заходящего в магазин, продавец облегченно вздохнул, а один из блатяг, ухмыляясь и развязно вихляясь подошел к Максиму: – Слышь, кореш, тут рубля с копейками на пузырь не хватает! За мной не заржавеет. Ну, допустим, я не кореш, и ржаветь из-за рублей не следует, но пару рублей тебе я дам. От страха? – Нахально засверлил его глазами Ржавый, как окрестил его про себя Максим. Нет! От Души! – таких как ты я уже давно не боюсь! Иди ты! – залебезил Ржавый, осторожно принимая мятые рубли. За что все же? – не отставал тот. От души даю на помин душ моих родичей! А-а-а! протянул тот. Понимаю! И посерьезнев, он получил бутылку водки. Вся троица также молча оглядываясь на Максима вывалилась из магазина. Мордатый продавец, чтобы скрыть свое волнение, трясясь руками закуривал папиросу. Чего тебе? Удрученно глядя него Максим проронил: – хлеба булку, пачку чая и хотя бы несколько кусочков сахара. Выпуская папиросный дым, продавец прищурившись смотрел на него. Ни слова не говоря, он полез под прилавок, достал кирпич хлеба, пачку чая и кулек сахара-рафинада. Максим выложил деньги и отмахнулся от сдачи, которую совал продавец. Спасибо тебе! Сунул он хлеб за пазуху, а чай и сахар растолкал по карманам. Может водки? – спросил продавец. Поминать наверное весной придется, а сейчас нельзя. Неизвестно все. Это твои ребятишки потерялись? Не нашел? Максим уже стоял спиной, готовый уходить, резко обернулся. Откуда знаешь? А ты думаешь так просто тебе дать это? И продавец ткнул на оттопыренную пазуху Максима. Нагрянет контроль, с работы враз вылетишь – это еще не самое худшее. Ты знаешь что? Тут за день народу проходит уйма и каждый что-то скажет. Слухи разные. Многие сомневаются, что твои пацаны пошли на Сурвиловскую разлогу. Как не в Сурвиловскую? Двое же пришли оттуда, один другого тащил. Так-как! Закивал продавец головой. Двое туда пошли, а двое туда не пошли! И так бывает. Да ты что? – опешил Максим. Смотри сюда! И продавец карандашом что-то начал чертить на картоне. Вот буквально от огорода Леньки Шуйкова – этого тракториста, знаешь ведь его? Знаю. Вот от него влево начинается разлога или овраг – ведущие в Сурвиловскую разлогу. И если не сворачивать влево, то куда дорога продолжает идти? Правильно – на Десятое. Это старая дорога, по ней толком никто не ездит, она заброшена. Пацаны по этой дороге и пошли, кто-то им показал. А это мимо Сурвиловской разлоги, вот все и подумали, что они пошли туда. Может такое быть? Может – почти шепотом произнес Максим. А старую дорогу речка с родниками зимой заливает, снега наметают, опасна и непроходима она. Боже мой! – Качал головой Максим и поблагодарив продавца, вышел из магазина. Морозный воздух как тисками охватил Максима, намокшая одежда становилась коробом. Он сразу перевел это состояние на замерзающего человека, и решительно повернул к больнице. Ему стало не по себе. Еще утром надо было заскочить в больницу, да вот закрутился. Как там Савар? Подойдя к больнице, он обошел ее вокруг, в надежде увидеть мальчонку через окно. Но все стекла окон были заморожены и ничего не было видно. Подойдя к двери, он потянул ее на себя, подергал. Закрыто. Несмело постучавшись, он стал ожидать. Потом постучал громче. Колыхнулась занавеска на ближайшем окне и вскоре у двери послышался женский голос. Кто там? Извините, тут мальчонка мой – калмычонок обмороженный попал к вам. Да, есть. А что же вы, папаша, так поздно, спать уж всем пора? Вы знаете, с работы только приехал. Как он там? Забеспокоился он. Ладно, пущу уж на минутку, – загремела она засовом на дверях. Живой будет ваш сынок, поставим на ноги, не знаю все ли пальцы останутся. Это вопрос времени. Подождите вот тут в прихожей, и медсестра зашагала по коридору, к палатам.