Зима показывала свой нрав все больше и больше. Снегу навалило столько, что ни пройти, ни проехать. Старики поговаривали, что нынче снегов будет ещё больше, а весной будет большое половодье. Зверья, птицы много погибнет от заносов, от бескормицы. Негде божьей твари семечка клюнуть, былинке сухой пожевать. Всё занесло снегом. Зато зайцам была благодать. Из-за больших снегов на них не охотился ни зверь, ни хищная птица, ни человек. Проделав нескончаемые тропы-траншеи и норы в глубоком снегу, зайцы что называется, жировали. Обгрызая кору осинников, находя у земли листья и сухую траву, зайцы были сыты и недосягаемы для метелей. Белые, пушистые комья разной величины, резво подпрыгивали по этим лабиринтам. Хуже всего было диким козам, кабаргам, диким баранам. Застигнутые большими снегопадами мелкие животные неделями стояли, съежившись на одном месте. Ослабевали и погибали от бескормицы. Хорошо, если поблизости оказывался стог сена, то дикие козы безвылазно обитали около него, пока не съедали его до конца. Обычно к холодам и снегопадам эти животные сбивались в большие стада по 30-40 особей и горе тому хозяину, если такое стадо наткнётся на его запасы сена. Что если не съедят, то перетопчут, перегадят. Поэтому еще по первым снегам осенью все стараются вывезти свои стога-зароды из тайги. Работа на лесозаготовках тоже осложнялась из-за снегопадов. Основная работа ложилась на плечи трактористов и их трактора – ЧТЗ и кетешки. Только после того как трактора пробороздят в глубоких снегах проезды, можно было работать на машинах и лошадях, и то с большими трудностями. Дополнительные трудности добавляли ещё и многочисленные незамерзающие родники и ручьи. Если раньше через них переезжали просто, то сейчас запёртые ручьи снежными заносами и навороченными ворохами снега, при расчистке дорог бежали как им было удобно. Покатили – хлынули по расчищенным дорогам в лютые морозы, водяные плывуны, скапливаясь в низинах, напитывая снежные нагромождения дорог, которые тут же превращались в ледяные бастионы. На спуски и подъемы дорог, колесами машин натаскивалась влага, которая леденела и становилась опасной для проезда. Сами машины и длинющие стволы деревьев, которые они везли, от водяных брызг – обмерзали и походили на движущиеся ледяные глыбы. Разгружать такой лесовоз было непросто. Нужно было сначала обколоть лед с крепежных тросов и откидных устройств. Обледенелые бревна скользили при разгрузке, создавали аварии. Точно такое творилось и с лесовозом Максима, на котором он работал. Предновогодняя вахта соц. соревнований, определенная высшим руководством, предписывала дать полтора-два плана в месяц. Люди выбивались из сил, а тут еще непогода подкидывала сюрпризы. О нормированном рабочем дне забыли. Приказы сверху: – давай план любой ценой! – поднимали людей с полуобморочного состояния. В столовке неожиданно появилась в продаже водка. Так как в связи с непогодой появилось много обмороженных, ни для кого не было удивлением, что каждый шофёр возил с собой бутылку водки и порой за рулём был навеселе. За обедом, распивать спиртные напитки не разрешалось. Но перед обедом за углом столовки, пьющие мужики наспех заглатывали необходимую порцию водки и вперёд, как в бой на щи и кашу! Участились травмы на лесоучастках, обмораживались по пьяной лихости, но план давали. Лес нужен Родине! давали. Уже больше недели Максим еле приползал домой к полночи, чтобы, забывшись в коротком сне, к шести утра уже быть в гараже. Он не знал, как жили день-деньской ребятишки, старуха, как и чем, питались. Дров он заготовил, но расколоть огромные чурки не успел и теперь терзался мыслями, как ребятишки умудряются колоть огромные чурбаки. Он не успевал заметить, хорошо ли натоплено в избе. Приходил и валился на топчан, полураздевшись. Он мог бы возить лес на ближнее плотбище, и спокойно ночевать в бараке лесосеки, но из-за ребятишек и старухи напросился возить лес на плотбище в село, чтобы привозить им булку хлеба. Хоть этим помочь им. Силы были на исходе, и если бы не фронтовая привычка чутко спать, то спал бы, не просыпаясь, до позднего утра. Постоянное недосыпание и беспокойство за детей чужих и своих, о которых он так ничего и не знал, выработали в нем то редкое чувство ответственности, которое немногим даст природа. Несмотря ни на что – делать всё в срок. Замотанный работой, тяжелыми постоянными думами о потерянной семье, недоеданием, он делал все автоматически. Сил не хватало. Привезя булку хлеба домой, он не знал, как разделят её пацаны, что еще они едят кроме этого хлеба? Молока-то уже не было. Перед уходом на работу старуха постоянно жаловалась ему, что их обуяли совсем обнищавшие сородичи калмыки, живущие в других местах. И зайдя вроде погреться, оставались до позднего вечера; а то и оставались ночевать. Не выгонишь же их на мороз? И хоть чем-то их приходится кормить, значит самим меньше достаётся. Вот и сегодня; – ткнула она на, лежащих на полу у печки, две скорчившиеся фигурки, прикрытые кое-каким тряпьём. А еще двоих она разместила вместе со своими ребятишками на нарах. Плохо! – сокрушалась старуха. Ну, ничего, как-нибудь перезимуем! – отзывался Максим и отдавал ей последние деньги. Купите, чего-нибудь в магазине! Старуха низко кланялась. Как-то нагружаясь лесом в лесосеке на вторую ходку, Максима увидел парторг леспромхоза, который в связи с предновогодней вахтой, каждый день бывал в лесосеках. А, – а, Цынгиляев! Смотрел, смотрел последние сводки твоих трудовых достижений. Молодец! Только вот бы политическую сознательность твою еще на должный уровень, и хоть в герои труда! Ну, до героев нам не дотянуть, а трудимся, как можем. А что до политической сознательности, она на нужном уровне. Родину не предавал, а чьи-то ошибки исправлять приходится. Вот, видишь, Цынгиляев, где ж твоя политическая сознательность? Во всех приказах и постановлениях партии и правительства ты видишь одни ошибки. С тобой действительно не дотянешь до героев труда. Э-э, товарищ парторг, а к чему это геройство? Вон у меня за военные подвиги видел сколько наград? А еще столько отобрали. Так я был там сыт и одет. Хотя бывали случаи – не успевали подвезти продовольствие. Но там я знал: врага надо уничтожать и гнать с моей земли. Риск был постоянно и чаще смертельный. Но знал, нужна победа над врагом, меня дома ждут жена и дети. Ну, развёл пропаганду! – поморщился парторг. Была война – война прошла, воевали – знаем, что это такое. Сейчас надо жить и трудиться, поднимать страну! А я что делаю? На строительство работаю или на разруху? Работаю больше чем на фронте, свалюсь скоро, только ночью не работаю, а детей прокормить не могу. И сколько прошу сделать запрос – нормальный запрос! – закричал Максим. – Никому дела нет. Где моя семья? Во имя чего работать? Ну, каждый должен рассчитывать на свои возможности, я не виноват, Цынгиляев, что имеешь такую большую семью и не можешь прокормить её. Никто не виноват, кроме тебя! – скривился парторг. Нет, виноваты! Твои партия и правительство, а здесь ты, ты! – гневно оскалился Максим, сжимая кулаки. Ну, Цынгиляев, вот оно твое настоящее лицо! Какая тут сознательность? Тут к тебе надо срочно принимать меры. А каторги хуже, чем эта уже не бывает – так, что не грози! И взревев мотором, его лесовоз натужно пополз по лесной, ухабистой дороге. Зло бормоча и глядя вслед уходящего лесовоза, парторг шарил по карманам и, достав записную книжку и карандаш, стал туда что-то записывать. Подошедший мастер спросил парторга: – Ну, что Авдеич, – отпустил Максима? Куда? – машинально ответил тот, поглядывая на медленно ползущий лесовоз и пряча в карман книжку. Как куда? домой. Зачем? Старуха у него умирает. Разве он тебе не сказал? Да что-то не о том он говорил, – уклончиво ответил парторг. Тут дело-то, какое, – продолжал мастер, – старуха умрёт – детишек некому будет доглядывать. Их там семь или восемь, итак полуголодные и раздетые сидят. А он чуть не сутками торчит в лесосеке. Приказ исправно выполняет: – три ходки он – да еще пару шоферов делают, остальные не успевают. Вот и пусть приказ выполняет, на то он и сослан сюда. Трудом искуплять свою вину! – передернулся лицом парторг. Погоди, Авдеич! Две ходки это уже чуть больше нормы. Он их делает всегда. Ну, а от третьей ходки можно его пока освободить. Нечего освобождать пусть пашет! – уже со злом выкрикнул парторг. Наклепал детей – пусть сам разбирается! Не скажи! – замотал головой мастер. Ты что до сих пор не знаешь, чьих детей он кормит? Это не его дети и старуха! Своя-то семья у него с войны потеряна. К-как! – запнулся парторг. А так! Эту кабалу он добровольно взвалил на себя и из-за них сам голодает. От гибели сородичей спасает. Ведь детишек да стариков сюда бы и везти не надо было. Ну, ты вот что, Селезнёв! Не разводи махровую пропаганду, партии и правительству лучше известно, что делать с такими. А ты, не хватайся за слова, они были и ушли, а беда у людей остаётся. Да какие это люди? Да, товарищ парторг, что-то ты теряешь основное качество человека. Какое? Человеческое! Рявкнул мастер. Я тебе ещё раз напоминаю, что пора уже знать, как живут твои земляки, а калмыки в их числе. Земляки? – задохнулся парторг. Да-да! Земляки! – краснел от злости пожилой мастер. Многие из них навечно остались на этой земле. И многие еще уйдут, и все это на моей и твоей земле. Как бы тебе не хотелось, а здесь кто живёт по своей или не по своей воле – наши земляки. И не надо по-скотски с ними обращаться! Закашлялся Селезнёв и, повернувшись, пошёл в лесосеку. Парторг что-то хотел возразить, но рокот подходившего трактора, тащившего лесовоз на буксире, заглушил его слова и желание что-либо говорить. Дождавшись очередного груженого лесовоза, он остановил его и поехал из лесосеки. Автомобильная дорога из лесосеки пересекалась с железнодорожной узкоколейкой, в очень неудобном месте. Тихим ходом переехать переезд было невозможно. В этом месте узкоколейка была немного выше дороги идущей из топкой низины. Хотя морозы и подморозили болотистую местность и эту часть дороги, и даже замостили её поперёк положенными брёвнами, подпочвенные воды делали своё черное дело. Дорогу перед переездом буквально коробило. И надо было обязательно разогнать к этому месту машину, чтобы с ходу проскочить переезд. Слабые рельсы узкоколейки часто нарушались от тяжело груженых лесовозов, и здесь постоянно дежурил рабочий – путеец, который очищал полотно дороги от снега, забивал дополнительные костыли в шпалы, укреплял рельсы. В его обязанность также входило упреждать заведомо паровозные составы от столкновения с застрявшими на переезде лесовозами. Недавно по другую сторону переезда, в метрах десяти от железнодорожного полотна поставили лебёдку, укрепив её за огромный пень. Допотопный двигатель ревел как самолёт, но смех-смехом, а если лесовоз застревал на переезде или около него, то этой лебёдкой без проблем перетаскивали лесовоз на другую сторону. Обслуживал лебедку и жил в сторожке у переезда, одинокий старый немец – Шульц, попавший сюда с Приволжья на поселение. Когда его спрашивали: – а за что ты сюда попал старый фриц? – Ты же не воевал с нами? Он молча разводил руками. Шульца от русских отличить было невозможно. Он хорошо говорил по-русски. Разве отличался степенностью в суждениях? А так – мужик да мужик, толковый механик. Поставить сюда лебёдку была его идея. Видя, какие заторы бывали здесь при переезде, какое колоссальное время терялось, а это значит, было в ущерб плану вывозки леса, мудрый немец, работая путейцем, всё это учел. Сначала над ним зло посмеялись на одном из собраний, а парторг не преминул подчеркнуть: – вы свои вражьи планы, идущие в разрез социалистического государства прекратите разводить. Старый Шульц покачал головой, развел руками и молча удалился. Но шофера схватились за эту идею. Каждодневное мотание нервов на этом участке дороги вконец вывело из терпения шоферню. Взяв в кольцо парторга, они потребовали усовершенствовать переезд: – Ну и что, что Шульц немец, дело он говорит! Так нет у нас таких лебёдок! – отмахивался парторг. Шульц, хороший механик, соберет! – наседали шофера. Не запланировано на этом переезде иметь дополнительную технику. Нет проекта! – парировал парторг. Конец терпению людей стала крупная авария на этом переезде. Шульца в этот день услали куда-то на другую работу, а молодой парень-путеец прозевал идущий паровозный состав с длиннющими хлыстами, врезавшийся на полном ходу в застрявший груженый лесовоз. Кувырком слетели с насыпи все железнодорожные платформы с лесом. Завалился набок и паровоз. Автомобильный лесовоз был вышвырнут далеко с переезда, опрокинулся и загорелся. Картина аварии была ужасная: – пострадали несколько человек, но чудом остались живы. Горели дрова в тендере паровоза, окутанного шипящим паром, в стороне горел лесовоз. Пол суток ушло на то, чтобы восстановить движение по железке и по дороге. Тут парторгу досталось за всё. Орали, матерились люди, а прибывшие сюда участковый и парторг, молча выслушивали их. А шоферня пригрозила, что если сюда не поставят лебедку, они отказываются возить лес из этой лесосеки. Пусть нам попадёт, но и ты, голубчик, положишь свой партбилет! Испугавшийся парторг велел разыскать Шульца и вместе с ним уехал в гараж. Через три дня лебёдка была собрана и поставлена на переезд. Хозяином лебедки и переезда стал Шульц, важно похаживая по вверенной ему территории. Слушались его беспрекословно. Задержек на переезде не стало. В стороне от переезда он вырубил кустарник и сделал площадку с ремонтной ямой. Здесь можно было с его помощью исправить небольшие поломки машин. Вот тебе и Шульц! Вот тебе и немец! – Уважительно говорили про него. По его предложению на сурвиловском подъёме определили дежурный бульдозер, без которого в ненастье подняться груженым лесовозам также было невозможно. В свободное время этим бульдозером свозились когда-то брошенные бревна в кучу, а теперь определены были на дрова. Все эти картины былой жизни почему-то припомнились парторгу, и он, сидя в лесовозе литовца, куда подсел после ссоры с Цынгиляевым и мастером участка, мрачно раздумывал о произошедшем. А болтливый шофер-литовец безумолку болтал о чем угодно и никак не давал сосредоточиться. Сносно говоривший по-русски, он перескакивал с одной темы на другую, но никак не мог втянуть его в разговор. Парторг молчал. У нас таких снегов не бывает, – трещал литовец. А если случаются, то к далёким хуторам не пробиться до самой весны. Такой бульдозер у нас нет, – и он показал на подъём, перед которым тракторист цеплял трос за лесовоз, и внимательно поглядывал на спускающийся встречный пустой лесовоз, идущий в лесосеку. Лесовоз спускался осторожно, зигзагами. Не доехав метров двести до впереди стоящей груженой машины, литовец остановился и показал на неё: – Переходи туда начальник, быстрее доедешь. Прокатился с прибалтом, теперь прокатись с калмыком, – и радостно загоготал, посчитав сказанное за удачную шутку. Парторг посмотрел на него и показал ему на дверь кабины: – ты, Мажукас, лучше бы дверь подтянул – болтается, а то отвалится. А на мой век кватит, начальник, всё равно скоро – тю-тю, Литва ехать. До Литвы ещё далеко, работать нужно хорошо, и технику государственную беречь надо! Литовец с усмешкой посмотрел на парторга и что-то сказал по-литовски. Чего ты там бормочешь, по-русски говори! Разозлился парторг. А твой моя не понимает, дафай по литовска шпрехать путим! – весело сказал литовец. Мажукас, учти, характеристики пишу на вас я. И парторг зашагал к передней машине. Спустившийся лесовоз, остановился около груженого лесовоза и трактора. Выйдя из кабины, шофёр поманил к себе Максима, сидящего за баранкой. Тот не заглушая мотора, вышел и пошел навстречу. Мишка Хлябич – озорной крепыш-шарик на ходу раскрыл кисет с табаком и протянул Максиму. А, впрочем, на-ка, готовую, – и он сунул прямо в губы Максиму свою самокрутку. Затянись хорошенько, беда у тебя, парень дома. Что такое? – встревожился Максим, старуха твоя умерла. Твои ребятишки прибегали в гараж, отыскивали тебя. Потом на берег, на плотбище прибегали, там и меня застали. Мастер просил передать тебе, чтоб ты домой ехал. Ну, я разгрузился, посадил пацанов в кабину и подвез их домой, сам убедился. Точно, – умерла. Плачут ребятишки. Да, брат и житуха у тебя – хуже некуда. С закаменевшим лицом Максим стоял и смотрел куда-то вдаль. Потом что-то тихо сказал. Чего, чего? – переспросил его Мишка. Ничего, Миша. До сих пор не могу понять: – почему не расстреляли их там, на месте. Дома. Зачем нужно было везти сюда столько людей, чтобы умирали здесь? Спасибо тебе Миша. Да, какое там! Ты, вот что Максим. Сегодня заканчивай работу, и завтра не выходи. Хоронить ведь надо человека. Мы с Афонькой рыжим отработаем по ходке за тебя. Он как раз из ремонта вышел. Кто это тут распоряжается, кому работать, а кому нет? – подошел парторг. Никто не распоряжается, но по-людски всё должно быть! – глубже затягиваясь махоркой, и выдыхая клубы дыма – ответил Мишка. Давно тебе хочу сказать, товарищ Хлябыч, такими людьми, покосился глазами в сторону Максима парторг, может командовать только власть, в том числе и Я. Ну как ты можешь командовать, знают все, а Петьке – моему братану – лучше всех. В атаку вместе вас подняли под Курском, только он вперед побежал, а ты вдруг грыжу свою оберегать стал, залег как бурундук на спячку. Петьку похоронная команда израненного и контуженного подобрала в немецкой траншее. Закинули на бричку, потом свалили в братскую могилу. Спасибо, кто-то заметил, что он живой. Как-то и ты после боя в немецкой траншее оказался. Да про тебя насочиняли там, куда там, герой! И в госпитале одном оказались, он безрукий, безногий, а ты с грыжей всё туману врачам наводил. И даже там тебе помог партийный билет. Списался вчистую. Парторг скрипел зубами, пытался что-то возразить, но из Мишки лился нескончаемый поток обвинений. Только после войны, куда подевалась твоя грыжа? Как лось носишься, да баб попутно огуливаешь! Товарищ Хлябич! Как вы разговариваете с секретарём партийной организации? Да я тебе и не товарищ и беспартийный я. Да, пошел ты! – выплюнул он окурок в снег. Я вас привлеку, вот, сколько свидетелей! – запетушился парторг. Ага, сейчас! – осклабился Мишка. Никто ничего не слышит, вишь ревут машины и трактор. Мало я тебе в детстве по башке давал, хоть ты и выше меня на две головы. Трус ты, Витька! А главная беда твоя – ведь народ за придурка тебя считает. Ведь ни единой души нет, кто бы за тебя постоял. Вот и носишься со своим партбилетом – партия и правительство! Да изъять у тебя партбилет, на тебя никто и не посмотрит, что ты такой есть. Тьфу ты! – зло сплюнул Мишка и прыгнул на подножку кабины своего лесовоза. Имей совесть, отпусти Цынгиляева, старуха у него умерла. Откуда я знал? – растерялся парторг. Давай с дороги, а то раздавлю. Ненароком! – уже более дружелюбно прокричал Мишка сквозь шум мотора. Парторг откачнулся на неровную обочину и, хлебнув валенком воды со снегом, так и остался стоять на месте, вертя головой, то на ползущих в гору трактора и лесовозов, то в сторону удаляющего пустого лесовоза Мишки. Начальник на буксир взять? – радостно заорал подъехавший литовец. Иди, будем валенок выжимать! Парторг молча подошёл к его машине и, опершись о бампер, стал снимать валенок и выжимать носок и штанину. Смотри, как вспотел, аж ноги все мокрые! – захохотал литовец. А я знаю одного мужика, так он специально ссыт в валенки, чтобы теплее было ногам. И обрадовавшись своей новой шутке, литовец согнулся пополам, заржал лошадиным смехом. Ну, Мажукас, откуда вы такие беретесь? – подавленно спросил парторг, краснея лицом, обуваясь в мокрый валенок. Все из одного места, только из разных краев, вдруг посерьёзнел тот. Правильно я сказал по-русски? Да, хорошо ты говоришь по-русски, даже удивительно. По специальности-то кто? Да не шпион я. Инженер-строитель я, мосты строил. Московский инженеро-строительный заканчивал, вот русский и выучил. А ты? Что? – удивился парторг. Что заканчивал, говорю, для такой работы? – пытливо смотрел на него литовец. Да, меня партия учила и учит – туманно ответил парторг, не глядя ему в глаза. Понятно, – хмыкнул Мажукас. Мостов-то много построил? – перехватил нить разговора парторг. Три. Больше не успел. И он, опершись на баранку грудью, надолго замолчал. Потом встряхнулся и продолжил: – Может быть, уже бы и больше построил, да сюда привезли, много времени потерял. Ну, а если не секрет, сюда за что загремел? Не поверишь, начальник, сам толком не знаю. Война. Железнодорожный мост через болотистую речушку разбомбили. Я его проектировал, и я был директором строительства этого моста. Нашли меня и приказали срочно, за сутки произвести ремонт его я осмотрел его и сказал, что нужно хотя бы трое суток. Первые сутки уйдут на то, чтобы восстановить среднюю опору. В болотистой местности это непросто. Сутки уйдут на то, чтобы раствор и камни опоры схватились цементом воедино. Ну и сутки нужны для того, чтобы привести в порядок искорёженные фермы и железнодорожное полотно. Полковник, командующий переправой, отверг мое предложение, объявил меня саботажником, отказавшегося выполнить приказ военного командования. Сначала хотели расстрелять, потом отправили в тюрьму. Ну, мост конечно за сутки восстановили. На соплях. И первый железнодорожный состав рухнул вместе с мостом в болото. Много людей и техники погибло. Списали на диверсию. Из тюрьмы меня выпустили и прямиком сюда. Вот и пойми, за что я сюда выслан. Ну, кто выше, тем виднее! – заключил парторг и, тыча рукой вперед, объявил: – вон трактор спускается уже, давай подъезжай ближе! Скоро трактор взял на буксир лесовоз литовца, и медленно потащил в гору. Литовец ревел мотором, помогая трактору. Оборвись сейчас трос, не удержимся сами на косогоре, закувыркаемся вниз, – серьёзно произнес Мажукас, напряженно глядя вперед. Чего ему рваться, небось доедем, – озабоченно вертел головой парторг. Может мне выйти? – да за дорогой посматривать, подсказать что? Сиди начальник, вдвоем умирать веселее, – ещё более серьезно ответил Мажукас. Шуточки у тебя прямо похоронные. А откуда им быть лучше? Каждый день так ездим. Пока бог милует. Как все-таки погиб Бояркин прошлым месяцем? – дернулся парторг, открывая дверь кабины и готовый в любую секунду выпрыгнуть в снег. Трос, натянутый как струна нехорошо вибрировал. Хотя никто не видел, но, думаю, всё вышло очень просто, – внимательно глядя на трос, ответил после некоторого раздумья литовец: Трос оборвался? Он или уже был надорванный, или был рывок. Какой рывок? – озадачился парторг. А такой: Смотри начальник! Если на удобном для машины и сцепления колёс с землёй или снегом я сильно газану, и силы у машины хватит, она скакнет вперёд, трос ослабнет. А мотор вдруг заглохнет или шофёр дальше не газанёт, увидев слабину троса. Что дальше? Машину на крутяке потянет назад, шофёр по тормозам, – бесполезно. Да ещё если тормоза слабые. А в это время трактором рывок вперёд, трос и лопается как нитка. Рывок, начальник, это согласно науки – усилие, увеличенное во много раз. Парторг, разинув рот, слушал литовца. А когда трос оборвался и тракторист почувствовал лёгкость хода, он обернулся и увидел уже кувыркающийся по косогору лесовоз. Он уже ничем ему помочь не мог. Брёвна, как спички разлетались в стороны. Машина кувыркалась до самой скалы, одни гнутые железки остались. Почему не загорелась? – тоже вопрос. А может, горючка кончилась, вот и оказалась заглохшая машина неуправляемой. Иди ты! – выдохнул парторг. Экспертами вариант отсутствия горючего не рассматривался. Чего ты не подсказал? А кто меня спрашивал? По экспертизе Бояркин после обрыва троса пытался самостоятельно лезть вверх, даже буксовал некоторое время, и пытался поставить лесовоз поперёк дороги. Не получилось. Горючка кончилась, вот и кончились все его действия, так я думаю. А что он без горючки-то поехал?– спросил парторг. А ты будто начальник не знаешь? – всё время так ездим, друг у друга просим. И он также, думал: – наверх затянут, а там у кого-нибудь перезаймёт ведро-другое. А у тебя? – посерел лицом парторг. У меня начальник, будь здоров! Без горючки я не поеду! Я в Литву ещё вернуться хочу. Да и нам, слава богу, уже ничего не грозит, наверх залезли. И Мажукас что-то прошептав, размашисто перекрестился ладонью с лева направо. А у нас крестятся наоборот и тремя пальцами, а не ладонью, – машинально отметил про себя парторг. Что начальник не так молюсь? – усмехнулся Мажукас. У вас так, у нас так, ты русский, я прибалт. Каждому бог дал место, где ему жить и как жить. Зря вы по-своему всё пытаетесь переделать – не получится. Как и природу нельзя переделывать, бог накажет. Ну, Мажукас, я-то думал, грамотный человек, а ты туда же в тёмное рассуждение. Нет, начальник, не в тёмное, а в правильное. Всё приехали. Ну, ладно, – задумался парторг. А, скажи, тракторист мог среагировать и скатиться вниз, подпереть лесовоз Бояркина? Теоретически это возможно, если время есть. А как тут получилось, невозможно было это сделать. Тракторист не при чём. Зря его терзали. Ну, всё начальник, живой остался! – смеялся литовец. Я и не сомневался! – спрыгнув на снег, ответил парторг и, подойдя к трактористу, снимавшему трос с лесовоза, спросил: – кто там застрял, горючка, поди, кончилась? – ткнул он впереди трактора, стоявший лесовоз. Не, это Цынгиляев ждёт тебя? Меня? Так я его недавно видел? Чего он хочет? – забурчал парторг, но идти туда не собирался. Ну, ты даёшь, Авдеич. Все знают, а ты не знаешь. Старуха ведь у него умерла! Ох, и возни с этими калмыками! – пошел, наконец, он к лесовозу, из кабины которого тотчас выпрыгнул Максим. Литовец и тракторист тоже направились к лесовозу Максима. Ещё не дойдя до лесовоза, метров десять парторг почти закричал, чтобы слышали все: ты, вот что Цынгиляев давай езжай-ка быстрей, разгружайся. Завтра тоже не выходи, управляйся там с похоронами. Управлюсь, только машина мне нужна! Никуда не проедешь всё снегами занесено. Ну, машина вещь государственная, денег стоит и немалых. Высчитайте с меня, я ж работаю! Штанов твоих не хватит на оплату, да ладно, помни мою доброту. Завгару скажешь. Хорошо. Спасибо. Можно ехать? Можно, только помни, сегодняшнюю ходку и завтрашних, три придётся отработать. Это немалый долг. Отработаю. Давай езжай. Спасибо. Максим побежал к лесовозу, и тяжело груженая машина, скрипя тормозами, стала спускаться вниз, по более пологому спуску. Зимний день короток и вторая половина дня проходила как-то быстро. По светлу надо разгрузиться и попасть домой. Как, там пацаны? – тревожился он. Пойдут сегодня за хлебом? Присутствие мёртвой старухи наверняка напугало их. И он сегодня не привезёт хлеба из лесосеки, на третью ходку не вернётся, когда обычно брал хлеб в столовке. И холодно, и голодно, и горестно. Хоть в петлю. Нет, надо жить! – оскалился он и ещё крепче уцепился за баранку. Впереди замаячил встречный порожний лесовоз. Помигав фарами, Максим обозначил себя и порожняк, найдя уширенное место дороги, покорно приткнулся туда. Шофёр порожняка, рыжий и веснушчатый Афонька Завадкин выскочил из кабины, и по обочине проваливаясь в снег, побежал навстречу Максиму, размахивая руками, призывая остановиться. Медленно тормозя, лесовоз Максима продолжал катиться по дороге, мимо Афоньки. Тот развернулся, и некоторое время бежал рядом с лесовозом, потом ловко запрыгнул на подножку кабины Максима и сунул в открытое окно буханку хлеба и что-то завёрнутое в тряпицу. Вот, хорошо, что тебя встретил! – отдуваясь, тараторил он. Ни хрена больше нет кроме хлеба и сала! Ну, давай, вывёртывайся как-нибудь! – и он тут же соскочил с подножки, и немножко пробежав по инерции вперёд, увернул в сторону и побежал назад к своей машине. Максим недоуменно смотрел на хлеб, и свёрток, удерживаемый одной рукой на баранке. Переложив всё это на сиденье, он, наконец, сообразил, что надо спросить Афоньку: кому это? Высунувшись из кабины насколько это было можно, он крикнул вслед Афоньке: – Кому это передать? Тот оглянулся, катнулся по дороге на бахилах – валенках и, продолжая ехать спиной вперёд, крикнул в ответ! – Вам это на помин старухи! Заглядевшись на него, Максим чуть не съехал в кювет, выбраться, откуда было делом не простым. Лихорадочно крутя баранку, он, наконец, выровнял машину и, аккуратно подъехав к обочине, остановился. Хотел выйти и поблагодарить собрата по нелёгкой профессии, за оказанную помощь. Да, куда там! Афонька так газанул, что его прицеп на окованных лыжах-брёвнах мотался как бешенный, взметая снежные вихри, и скоро скрылся за поворотом. Максим стоял и смотрел туда, куда укатил Афонька. Подняв руку, он медленно помахивал ею, приветствуя малознакомого шофера. Остальная часть дороги была довольна сносная, и в скорости он доехал в село, к месту разгрузки своего лесовоза. Но картина здесь была невесёлая. Плотбище занимало обширную площадь около реки, и не было постоянным. По мере накопления штабелями леса, в удобных места на берегах, плотбище перемещалось дальше. Гигантские штабеля из брёвен высились на многие километры, изгибаясь, словно сказочная рептилия, повторяя все изгибы реки. Куда только могла подойти техника. Только зимой по закованной морозами болотистой низине речки, можно было производить такие работы. А весной, когда вскроются реки ото льда, и набухшие талые снега понесутся с гор и долин тысячами ручейками, увеличивая во много крат воды небольших речушек, вот тогда и начнётся сплав леса. На скатывание брёвен со штабелей в реку выйдет и стар, и млад. Не прозевать весенние воды, когда природа стремится освободиться от снегов. Реки бурлят. Несут любые брёвна, которые день и ночь сталкивают в воду, все кто может. И хотя скатка брёвен- работа не из лёгких, но появлялась возможность дополнительно заработать. Создавались семейные бригады, надрывались на тяжёлой работе старики и дети, но магические лозунги: -Даёшь стране лес! Вперёд к победе коммунизма!– делали своё дело. А брёвна непрерывными потоками плыли и плыли к уже большим рекам, где их загонят в огромные кошеля-плоты, обвязанные тросами и отбуксируют к лесозаводам. Там их распилят на доски и шпалы и отправят в любые направления великой страны, на стройки, шахты и заводы. Другую часть брёвен погрузят на огромные баржи-лесовозы, которые отвезут их к устьям больших рек, куда заходят громадные океанские пароходы, готовые принять в своё чрево и на палубы тысячи тонн и кубометров прекрасного сибирского леса, чтобы увезти в любую часть света. И никакие штормы заокеанских морей неспособны смыть изумительные, смолянисто-хвойные запахи сибирской сосны, ели лиственницы, пихты и кедра. Заморская лесная экзотика слабовата в сравнении с сибирскими лесами. Ну, а пока до весны было ещё далеко. Наступало предновогодье. И в сотнях леспромхозов Сибири, вот такими путями заготавливался лес, вывозился на реки, складывался и ждал своего дальнейшего движения. Предноябрьские, предновогодние, предмайские, соревновательные вахты выжимали из людей последние силы. План лесозаготовок давали любой ценой. Подъехав к разгрузке, Максим увидел вереницу лесовозов, ждущих своей очереди. Горбатыми монстрами стояли обледенелые лесовозы, будто из прошлых тысячелетий. Людей не было видно. Трактор- разгрузчик урчал где-то вдалеке, но из-за морозного тумана ничего не было видно, хотя Максим запрыгнул на капот своей машины. Закурив, он пошагал вперёд считая количество неразгруженных лесовозов. Да, многовато скопилось, а почему? И проваливаясь чуть не по колено в грязную мешанину снега на дороге, он вскоре увидел причину задержки разгрузки лесовозов. Трактор КТ-12-разгрузчик с разгружающегося лесовоза слишком много зацепил на свой лафет брёвен. Неровно стоящий лесовоз утратил равновесие и опрокинулся. На беду у трактора лопнула гусеница и змеей сползла с катков. На снежную мешанину. Матерясь и отплевываясь невредимый шофер опрокинутого лесовоза, ящерицей выполз из-под кабины и с кулаками кинулся на тракториста. Пока они орали и таскали друг друга за грудки, вокруг них собралась толпа из рабочих и шоферов, ждущих разгрузки. Их растащили и принялись за наладку гусеницы трактора. Пока сделали, да уже с помощью трактора подняли опрокинутый лесовоз, ушло около часа. Бригадир, увидев Максима, крикнул собравшимся: – Цынгиляева пропустите на разгрузку, у него дома беда. Шоферня, ни слова не говоря, повскакивала в свои машины и отчаянно ревя моторами, дергаясь туда-сюда, высвободили ему проезд на разгрузку. Разгрузившись и возвращаясь назад, он махал каждому рукой и кричал: – Спасибо! – Да ладно тебе! Давай, поторапливайся домой! Чего там! Заехав в гараж, Максим разыскал завгара и попросил машину на похороны. Завгар смотрел на него и коротко сказал: – Отцепи прицеп, накинь кузовок, хоть и хреновый. Лопаты, ломы, кирки и веревки в котельной. Заправься под завязку, сегодня машину можешь ставить где тебе удобно. За завтрашний день, думаю управишься? Конечно. Давай, действуй. За все вопросы я отвечу, посылай ко мне. Понял? Понял. Спасибо, Васильич! Завгар молча кивнул головой. Взяв необходимый инструмент и накинув с помощью слесарей кузов на лесовоз, он поехал домой. Близко подъехать было нельзя и оставив машину на косогоре, он стал пробюираться по узкой тропинке в глубоком снегу. Около его избушки стояли какие-то люди, в основном женщины. Поздоровавшись с ними Максим нерешительно остановился. Все молчали сочувственно поглядывая на него, горестно вздыхая. Древняя старуха – Коваленчиха, замотанная в какие-то немыслимые платки, закачала головой и зашамкала: Ой, беда, беда Максим! Как жа дитенкам без женщины в доме? Жаниться тебе надоть! И она многократно закрестилась. Фу, ты грех-то какой! Не знам как хоронить штаруху, нехристи вы, прошти мене Господи! Ничего, мамаша! Для всех Бог один и дороги, по которым ходим, тоже одни. Ить, об ентом и говорю! – Закивала бабка. Максим шагнул в сенцы, куда дверь была приоткрыта. Здесь не было окошка, и серый свет заканчивающегося зимнего дня и тусклого фитилька в консервной банке высветил сидящего на чурбачке Бадмая у изголовья лежащей на лавке усопшей старухи. Лавку откуда-то принесли, такой у них не было, – Максим заметил это сразу. Маленькое коричневое лицо умершей старухи было спокойным и даже не страшным. Гортанно бормоча, Бадмай негромко правил службу. Пронзая застывшим взглядом стенку сенцев, он изредка подносил к лицу клинышек сложенных вместе ладоней, звуки его молитвы то усиливались, то затихали, что вместе с блестящей его лысиной навевало таинственность общения с силами неба, и невиданное явление в этих краях – Буддийской похоронной службы. Толпившиеся на улице бабы несмело заглядывали в сенцы и спрашивали одна у другой: – Ну че, там? Да, вишь, урчит горлом, поет не по-нашему, да в бубен и жезлом бьет! Все не по-нашему! Аж смотреть страховито! Да, дано тебе! Чего тут страшного? Каждый по-своему живет и умирает! То-то оно, да не скажи: – Как бы греха не накликать на свои головы! Тише, вы! Осаживали разговорчивых другие. Грех чужую веру не уважать, вот это грех! Правильно, бабы! Одна из них бочком влезла в сенцы и, подтянувшись к уху Максима, заметила: – Как звали покойную? Алтана – тихо ответил он. Как, как? – Не поняла баба Алтана, – чуть громче повторил Максим, поклонившись к умершей. Баба поспешно закивала головой: – А лет сколько ей было? – А почти сто, чуть не дожила. Ишь ты! – восхитилась баба и поспешно вышла. Найдя бабку Коваленчиху, она подошла к ней и, наклонившись к дырке платка, откуда торчали только нос и чуть виднелись глаза, громко крикнула: – Баба Нюра! Покойной калмычке знаешь сколь лет? Почти сто! Ой, ты! Замахала руками старуха. Поболе чем я пожила, горемычная! А как помолиться за нее – не знаю имячка яе? Иноверка, прости мене Господи! Алтана ее зовут! – закричала ей баба. Чудно, Лытана стало быть! Вот теперча ловчей молиться за ее душу. И старуха бухнулась на колени прямо в снег между бабами, истово крестясь и шепча молитву. Господи, святый, Господи всемогущий: – открой райские врата для рабы божьей, Лытаны горемычной. Прости мя, Господи, за то, што посылаю к тебе в райское обиталище нехристиянку, а иноверку. Прости мя, Господи, грешную! И, войдя в раж моления, бабка все чаще тыкалась лбом в снег. Ну, хватит, баба Нюра! – Подошла к ней молодуха, и, взяв ее подмышки, стала поднимать со снега. Хватит, хватит! Иди домой, а то окочуришься. Ну, вот и говорю, на душе-то полегчало, как за покойную Лытану помолилась! – А домой пойду-ка, однако, поясницу ломит. Вот-вот, давай домой! – усмехнулась молодуха. Хоронить-то, до кладбища мене не дойтить, а тут помолилась об ней, – бормотала старуха, уходя в свою сторону. Кое-что узнав у Максима о завтрашних похоронах, бабы еще потолкались у сеней немного и стали расходиться по домам. Со скотом управляться надо, да печи топить, – рассуждали они. Кое-кто остался. Скоро Бадмай закончил чтение молитвы и, кряхтя поднялся с чурбака, потирая замерзшие уши, надел шапку. Обнявшись с Максимом они долго стояли так, ни слова не говоря. Две пожилые калмычки зашли в сени, молча покивали головами, здороваясь, и присели на дрова, закрыв глаза. Бадмай с Максимом зашли в избу. На удивление Максима, дома было прибрано. Женщины со мной пришли, помогли прибраться, – пояснил старик Топчан старухи был разобран и вынесен в сарай. Больше стало свободного места. Дядя Церен, как ты узнал, что тетя Алтана умерла? – спросил Максим. Знал я, что она не доживет три дня до Нового года, вот и пришел. Я ж тебе еще давно об этом говорил. С каким-то мистическим страхом Максим смотрел на него, Алтану я живой еще застал, поговорил с ней мал-мало. Но она меня уже не видела и не слышала. С Богом уже разговаривала. Я слушал ее разговор. Она сказала, что мы с тобой умрем здесь, на этой земле, а трое ребятишек из этих останутся живы и вернутся в родные края. Остальные тут уйдут на небо. Что ты, дядя Церен, может все образуется? Нет, Мукубен? Через волю Божью не перешагнешь! Максим закрыл голову руками и прислонился к косяку двери. Притихшее ребятишки, сидевшие на нарах, перешептывались и хлюпали носами. Вон, видишь, и дяде Мукубену жалко бабушку. Что мы будем делать без нее? Жалко! – всхлипывали малыши. Бадмай подкладывал в печурку дрова. Дядя Церен, ты здесь будешь? Да, я пришел сюда, чтобы быть здесь. Тогда я поеду на Десятое, помогу копать, людей каких-то надо в помощь найти. Ни куда ехать не надо, могила, наверное, уже готова, посасывая трубку – ответил старик. К-к-как? – почти с ужасом прошептал Максим, и его пронзила мысль, что со стариком что-то неладно. Не веришь, вижу, – спокойно смотрел на него Бадмай. Еще вчера я сходил в Баджей, там три километра от Десятого. В бараках Десятого много людей болеет наших и не наших, вот я был там несколько дней – лечил. Ну, а время пришло Алтане умирать, пошел в Баджей за подмогой. Эренцен там живет с сыновьями. Пришли на кладбище Десятого и на пень громадный натаскали сучьев-дров, зажгли. Это как раз рядом с могилой Алтмы – сестры ее. Помнишь пень там был? Корни его мешали копать тогда. А сейчас он сгодился, земля почти на метр промерзлая. Пень сгорит – земля оттает. Землю только останется выбросить. Вот Эренцен с ребятами уж наверное и сделал это. Занемев, Максим не мог произнести ни слова. Если есть на чем поехать, можно проверить, как там дела идут, – продолжал старик. Да хоть хлеба отвезу – наконец нашелся Максим, – пытаясь сделать вид, что верит рассказанному. Ну, если есть чего – отвези, а я тут буду. Хорошо, хорошо. И обогнув печку Максим подошел к нарам, к ребятишкам. Вот, под снегом под кедрой нашел, – и он выложил из карманов несколько размякших кедровых шишек. Раньше, если он, случалось, приносил шишки, ребятишки с восторгом налетали на орехи, а сейчас уныло сопели и хлюпали носами. Шишки остались нетронутыми. Да, плохо нам будет без бабушки! Оглядывая притихших ребятишек, он смахнул слезу со щеки и устало опустился на край нар. Ребятишки словно по команде дружно заревели и, облепив Максима, приговаривали: – Жалко бабушку Алтану. Тихо, тихо, ребята! Нам надо жить дальше, – успокаивал он их, расстраиваясь сам все больше и больше. Отворилась дверь, и одна из калмычек испуганно оглядывала избу. Что еще случилось? – Бадмай вынул трубку изо рта: – Бабушку жалко, пусть поплачут. Да, да, – закивала головой женщина и закрыла дверь. Пока светло, мне надо поехать на кладбище, а вы побудьте с дедушкой Цереном. И, чтобы как-то отвлечься от горестных мыслей, он спросил пацанов: – Сарай-то открытый стоит? Я что-то не заходил туда давно. Красуля не пришла? Нет, не пришла, мы всегда проверяем: – всхлипывали пацаны. Наверное украли ее воры. Она бы сама нас не бросила. Ну, вы повспоминайте, в какие места она могла заходить. А мне ехать пора, я скоро приеду, – и Максим вышел на улицу.