Для участкового первый день Нового года выдался совсем невеселым. Болела голова, и он никак не мог вспомнить, где он и почему в таком состоянии? А все Фроська, черт бы ее побрал! Грешен, забегал к ней он иногда пропустить стопку – другую, да и до другого дела уж больно была она охоча. Вдовой ведь была с войны, как и многие бабы. Да грешок и за ней водился – приторговывала водкой при закрытых магазинах. Еще вечером, когда отправил в райцентр воронок с сыщиками бандитами, Гошка честно направился домой, раздумывая: – где же они с женой будут встречать Новый Год? Тем более, его пригласили в клуб на елку с Люськой, где после небольшого торжества и поздравлений, для леспромхозовского руководства должен быть накрыт праздничный стол в бухгалтерии. Конечно и в клубе будет буфет – само собой, для всех желающих. Но в бухгалтерии стол будет поинтереснее. Неся во внутреннем кармане кителя флакон духов «Красная Москва» он шел и улыбался, предвкушая как он подарит Люське духи, которые он с трудом достал. Но блудливого кота вечно кто – нибудь собьет с дороги. Так и тут. Не успел он отойти от конторы от толпы бурлившей и у магазина, в переулок на десяток шагов, как перед ним будто из – под земли выросла Фроська, притом принарядившаяся. С Наступающим, Георгий Иванович! – Заискивающе заглядывала она ему в глаза. Да, да! И вас гражданочка с Наступающим, оглядываясь проронил он. Обойти ее на узкой тропинке не было никакой возможности. Тоскливо выдохнув он остановился. И лучше бы не останавливался! Фроська гибкой кошкой кинулась к нему и жарко задышала в лицо осыпая поцелуями. Гошка задохнулся от негодования, потом обмяк, а она все целовала его приговаривая несчастные мы с тобой, толком встретиться не можем! И когда он уже начал соображать, что тут дело может не в ту сторону выйти, она его уже подталкивала на крыльцо своей избы. На минуточку зайдем, кто знает как жизнь повернет, может в Новом году на повышение пойдешь направят куда и не увидимся более! – заохала она. Ты, это Ефросинья, брось! Мне ведь домой надо! – слабо сопротивлялся Гошка. Ты, че это? Ты че? Смотрел он, как она весит на крючок его полушубок и шапку, невесть когда и как снятые. Ох, Ефросинья, доберусь я до тебя! – похлопал он себя по кобуре под кителем, убеждаясь, что пистолет при нем. И тут же в другой руке обнаружил граненый стакан по ободок налитый водкой. Он зажмурился, мотнул головой, словно отгоняя наваждение, и даже провел другой рукой у себя перед глазами. Нет, это не сон. Перед ним стояла известная ему Фроська с расстегнутой блузкой, оттуда блудливо торчали по-девичьи ее обнаженные острые груди. Она по-собачьи преданно и весело смотрела ему в глаза, держа в одной руке полстакана водки, в другой – вилку с капающим рассолом рыжиком. Ты вот что, Ефросинья! – Хищно оглядывая стаканы, ее груди и рыжик – запротестовал участковый. С наступающим, Гошенька! И она вилкой с рыжиком стала подталкивать под донышко его стакан вверх, который тут же оказался у его рта. Ха! – только и успел выдохнуть Гошка и трясясь губами и кадыком забулькал водкой Тут же у него во рту оказался рыжик, которым он аппетитно всхлюпывал и тягуче глядел на Фроськину грудь. Она же пытливо глядя на него, медленно цедила водку из стакана, потом помахала ладошкой перед собой словно веером. Пока Гошка что-то обдумывал, он опять не заметил, как в его руке оказался полный стакан. Ну, то было за Старый год, а теперь, давай за Новый, так как вместе встретить его нам не удастся! И не давая ему опомниться, она залепила его рот поцелуем. Да, стой ты! Стой! Прольешь ведь! Оберегал Гошка налитый стакан. А чтоб не пролить – пей! Шарила Фроська по пуговицам кителя расстегивая их. Ну, с Новым годом! Она чуть отхлебнула из его стакана, остальное он влил в себя более быстро и уверенно, чем в первый раз. Рыжик она ему поднесла прямо на своей ладошке. И он урча и сопя всхлюпывал тягучий рассол с ее пальцев. Облизывай хорошенько, а то китель измочу! – хохотала она, наконец содрав с него китель и бросила его на стул. Из кителя на пол брякнулся красивый флакон духов. Ой, Гошенька, это мне? – радостно завизжала Фроська, схватив флакон, суча и топча ногами сброшенную уже с бедер юбку. Ой, Красная Москва! Гошенька! – завизжала она от радости. Стоп! – вдруг рявкнул Гошка. Дайка сюда! Да, нет, Гошенька! Я сама открою! И Фроська, хрустнув узорчатой пробкой – открыла флакон. По комнате поплыл аромат духов, заглушая водочные запахи. Закрыв глаза Фроська водила флаконом перед собой. Ты, чего делаешь? Заорал Гошка, увидя как Фроська налила себе на ладошку изрядную порцию духов, которые капали с руки на пол. И только взглянув на побагровевшее лицо Гошки, она вдруг поняла, что сделала что-то не так. Деревня! Кто ж духи наливает как рассол с рыжиков? Да ниче, Гоша, знаю, что дорогие, раз в году можно! Дура, что ты удумала? – забодал он лысеющей головой. Так, это че, не мне? – осенило ее – А с какого хрена? – по-солдафонски подтягивая галифе, которые он начал было расстегивать, отвернулся Гошка. Сморщив носик и зло оскалившись, Фроська вытаращенными глазами смотрела на лужицу духов в ладошке. Так это значит не мне! – утверждающе выдохнула она, и махнула рукой в сторону Гошки, который уже повернулся к ней и не знал, что сказать. Брызги духов пришлись ему в лицо, а мокрую руку источающие перемешанные запахи духов и рассола от рыжиков, она брезгливо стала вытирать о его лысину и остатки волос. Пробка от флакона свалившись на пол узорчато урюрюкала полукругами, пока не запнулась о щель пола, и Гошка внимательно наблюдал за ней. Потом натужно покраснел и уминая свой живот, с трудом нагнулся и поднял ее. Заткнув флакон, он приподнял его вверх, к лампочке и сквозь синеву стекла пытался разглядеть: – сколько же там осталось? А Фроська гремя рукомойником в углу мыла руки и причитала, поддергивая плечами: – Кобель ты, боров необъезженный, жадюга проклятый, ноги чтоб больше твоей у меня не было! Хоть раз что-нибудь бы подарил! Жрешь, пьешь, меня используешь, а что взамен? Молча выслушивая Фроськины причитания, он в удивлении поджал губы, поднял брови и покрутив башкой долил остатки водки в стакан. Получилось немного, но он выпил и попытался закусить рыжиком, который скользил по тарелке и никак не давался быть наколотым на вилку. Отложив вилку в сторону, он своей пятерней залез в тарелку и все-таки изловчился ухватить скользкий грибок, остальные подобно лягушатам юркнули с тарелки на пол. Прожевывая рыжик и обсасывая рассол с пальцев, он незлобиво смотрел на рыдающую Фроську, пластом лежащую на кровати. Потом одел китель, похлопал по кобуре и ощупал карман галифе, где благополучно лежал злополучный флакон. Он ухмыльнулся, помотал головой, с сожалением посмотрел на пустую бутылку и потянувшись к полушубку спросил: – Так в никуда. Значит, чтоб ноги моей не было здесь, – говоришь? – Не будет. Только успей допить ящик водки, что приготовлен для спекуляции. Только до Нового года успей, а то протокол составлю! – рявкнул он. А уж если составлю, то точно ноги моей здесь не будет. Да и твоей заодно. А то вздумала по карманам шарить. Один раз жене хотел подарок сделать и то не удалось. Мало я тебе всякой дребедени перетаскал? Забыла? Эх, ты! И кое-как напялив на себя полушубок и шапку, спиной вывалился в сени. Набухшая дверь избы глухо брякнула о косяк, отгородив Фроську от гостя. В темных сенцах Гошка никак не мог найти дверь на улицу. Натыкался он на пустые ведра, скамейки, пока случайно не уперся в нее головой и боданув ее подобно быку, вылетел на крыльцо, откуда плашмя шлепнулся на грязный снег дорожки Немного полежав и осмыслив случившееся, она поднялся на корточки, где ухватившись за дощечки поднялся во весь рост. Он был не особенно пьян и понимал это. Просто события сегодняшнего дня измучили его, ослабили. А так, в жизни, одной бутылкой водки его было не уговорить. Рассуждая примерно так Гошка стоял и с удовольствием слушал визгливые рыдания Фроськи, которые довольно хорошо доносились до него: – Гошенька, миленький мой, что же я наделала? Ой, что же я наделала? Го-шень-ка! – захлебывалась в рыданиях оплошавшая любовница. Во-во! Поголоси! Покладистей только еще станешь, – довольно ухмылялся страж порядка. А мне домой пора, к семье, – утвердился о в решении и бодро вышел за калитку. Фроська наверняка подглядывала за ним из-за шторки окна и заголосила еще громче. Любит, стерва! – умилялся он, поправляя на себе одежду. Подойдя к дому, он окончательно пришел в себя, и долго стучал валенками в сенцах, напустив на себя беззаботную доброту. И еще только открывая дверь в избу, весело закричал! – С наступающим Люсенька! Ух, пахнет-то как вкусно! Его супруга, знавшая о Гошке все до тонкостей, вынырнула из-за кухонной занавески, держа на вилке аппетитную котлетину. С наступающим, – как-то вяло ответила она настороженно присматриваясь к мужу. А Гошка крякая стаскивал с себя полушубок, все отворачивался от нее. Ой, никак подгорает! – всполошилась Люська, и кинулась к печке, где пыхтела и скворчала огромная сковорода, набитая жарившимися котлетами. Этот момент как раз и нужен был Гошке, он юркнул к рукомойнику и заплескался – зафыркал, смывая следы непредвиденной попойки. Наконец блаженно улыбаясь, он утирался полотенцем и деловито спросил: – Как Петрушихин кабанчик? Не старый? Самый раз! – прожевывая пробный кусок котлетины почти доброжелательно ответила она. Поздно-то чего? Обшаривала она глазами Гошкину фигуру. Да знаешь, сегодня ЧП – двух бандюг поймали, пока допросы, пока с района за ними приехали. Ну потом пришлось расколоться на бутылку, с начальством выпить. ЧП ведь на моем участке, отдуваться мне. Сама понимаешь. А Люська согласно покивав головой, не унималась и подобно поисковой собае нюхала воздух, отделяя кухонные запахи от запахов, идущих от супруга, и лицо ее становилось все краснее. Пахнет-то чем от тебя? – рубанула вопросом она напрямую. А, – а! – радостно-весело оскалабился Гошка. Подарок тебе! И он жестом фокусника из галифе вынул известный флакон. В Новый год тебе! – Чмокнул он ее в щеку. А то живем как-то все недосуг, никакого внимания друг к другу. Люська словно гранату, готовую вот-вот разорваться, осторожно вертела флакон в руках, заляпанный грибным рассолом. От тебя, говорю, чем пахнет? – исподлобья глядела на него супруга, явно не радуясь подарку. А чем еще может пахнуть от меня? – как не этими духами, грибами, да водкой? На себе пробовал, когда выбирал духи. Ну, плесканул для пробы на ладошку, да переборщил. Куда девать? На башку, да на шею, чтоб хорошо вонялось. А они ж, как зараза ядовитые, за версту чуются. Выбирал-то самые лучшие! Тебе подарок все-таки. А грибами от них чего несет? Люсь! Водку пили, грибами закусывали, мужикам флакон показывал, каждый норовит полапать, посмотреть, понюхать. Когда водку всю выпили, чуть твои духи не выжрали. Ой, да ты что? – испугалась Люська, блаженно нюхая открытый флакон, закрыв глаза. Ответы мужа были более чем убедительными. Но кобель, ты все-таки! – погрозила она ему пальцем и подойдя, повисла у него на шее. Ну вот, ну вот, не одно так другое! – снисходительно поглаживал он ее по спине, явно радуясь, что окончательно расположил к себе супругу. Его взгляд уперся на подоконник, где переливаясь и искрясь от яркой кухонной электрической лампочки зеленела этикеткой великолепная бутылка «Московская водка». Не какая-нибудь водка из древесного сучка, а Московская, лоснившаяся запечатанной головкой шоколадного цвета сургуча. Гошкины ноздри хищно задергались, он застонал: – Люсь, голодный я целый день, что там на зуб грибок какой-то попал? Жрать хочу сил нет. Да, я ж тебе не сказал главного: – на встречу Нового года директор пригласил, в конторе столы уже накрывают, ну и в клубе само собой елка, буфет, танцы. Так что, давай собирайся, пока я тут перекушу, да чуток выпью с устатку. Ой, что ты раньше не сказал? – замахала руками Люська, – хорошо, что еще волосы заранее накрутила. Сам директор, говоришь? – хлопая дверкой шкафа просматривала она платья. Люсь, а пожрать? Сейчас, сейчас. Вот тебе котлеты, картошка, грузди, капуста, ешь на здоровье! А может до вечера бы не пил? Да, малость хлопну, устал очень. Ну, давай сам тут управляйся! – и ласково отвела его руку, которой он шарил ее по бедрам. Хрустнув сургучом на бутылке, Гошка двумя ударами ладони о дно выбил пробку и наслаждаясь запахами качественной водки, действительно налил в стакан – самую малость. Люська изредка выглядывала из комнаты, наблюдая за действиями Гошки с бутылкой. Убедившись, что он налил себе чуть-чуть и поставил бутылку на место, она успокоилась и умиротворенно мурча себе под нос песню, занялась своими нарядами. Прожженный служака, поднаторевший в психологии на различных аферах и преступлений уркаганов разных мастей, хорошо изучил и супругу. Он твердо знал, что она сюда больше не заглянет, и уверенно потянулся за бутылкой, чавкая котлетой. Не раздумывая налил себе полный стакан, тут же его выпил, подышал на корку хлеба, потер обеими руками себе грудь, восторженно оглядел кухонное пространство и оглянувшись на комнату, где напевала жена, подмигнул туда и до последней капли опорожнив бутылку, тщательно закупорил ее пробкой и поставил на подоконник. Полный до краев стакан водки задвинул за высокую чашку с капустой. Закуска была, что надо и чувствуя, что хмелеет от кухонной жары, вскоре осушил и этот стакан рассуждая: – Новый год раз в году – и встретить его надо достойно, а кому не нравится, живо определим куда надо! Гошка уже не таился, размахивал руками, крутил головой выискивая себе собеседника. А тут заиграла музыка, это Люська включила радио или патефон. Во-во! Праздник должен быть праздником, а не то… И Гошка стал обхлопывать себя по бокам и карманам галифе. Он сидел без кителя, в нижней рубахе и никак не мог сообразить, куда же подевалась кобура с пистолетом. Глянув на вешалку, он увидел полушубок, шапку, китель и ремень с кобурой. Кобура была расстегнута. Интересно, а бутылка туда влезет? – осенило его. И взяв пустую бутылку, он долго изучал этикетку. Ишь ты, Московская! Настоящая, не какое-нибудь пойло! – умилился он, ставя ее на место. Он опять оглянулся на пустую кобуру и медленно вставая из-за стола, цеплялся за его край. С первого раза сделать этого он не сумел. Потом все-таки поднялся и держась за стенку и вешалку долго шарил в карманах полушубка и кителя. Пистолета не было. Пошатываясь он добрел до дверного проема в комнату. Утвердившись в нем, он увидел нарядно одетую жену, которая напрягаясь и спеша, держа во рту шпильки, трудилась над немыслимой прической. Волосы у Люськи были роскошные, что было большой гордостью для Гошки. Вот у моей бабы – грива, есть за что потаскать! – небрежно говорил он по пьянке мужикам, наблюдавшим за какой-нибудь бабенкой, у которой на затылке торчал куцый хвостик. А там? – недвусмысленно ржали мужики. Ну, вы мне это брось, как никак я власть! – хватался Гошка за кобуру, вроде в шутку. А то мы думаем, и там все заросло, никак не доберешься. У Фроськи-то попроще! Вы это мне бросьте! – багровел Гошка сжимая кулаки. Но мужики пьяного его не праздновали: как никак росли вместе, воевали все, правда в разных местах, но пили вместе и частенько. Так что в пьянках говорили ему обо всем, Гошка все терпел. А вот трезвому не могли сказать такое. При власти наш Гошка – Георгий Иванович. Понимали это, уважали. А сейчас, увидев в зеркале багровое лицо мужа, держащегося за косяк двери, Люська расширила глаза в немом ужасе. Попыталась что-то сказать ему, но мешали шпильки, зажатые в губах. Ее благовременный был пьян: – в лоскуты, в лохмотья, в задницу. Ах ты, свинья! – только и смогла сказать Люська, выплюнув шпильки в ладошку. Теш-с! – прошипел он, поводя перед собой указательным пальцем. Где, это – пис-пи-пис? – пытался он что-то спросить. Из их житейского опыта Люська знала, что ее супруг находится в наивысшей степени опьянения и не в силах будет произнести этого слова. Так и не добившись в шипящих и писчащих звуках, исходящих от него: – где же пистолет? Гошка через минуту-другую сползет на пол и замычит, захрапит, пока не проснется рано утром следующего дня. Где же ты успел так нажраться? – Наконец обрела она дар речи и кинулась на кухню мимо осевшего мужа на пол. На подоконнике насмешливо красовалась пустая – «Московская». Ах ты, скотина безрогая, поверила, оставила козла в капусте! Директор пригласил! Встретила Новый год! Сволочь, кобелина проклятый, всю жизнь мне изувечил! Обливаясь жгучими слезами Люська, пиная его ногами в бока. Гошка могуче всхрапывал и слабо двигая рукой, приказно орал: – Вперед! Ведь не может быть, чтобы он от одной бутылки так раскис, где-то выжрал еще столько же! Хотя говорил, что с начальством выпили бутылку на многих. Тут что-то не то! – лихорадочно рассуждала она, и принялась внимательно осматривать своего муженька. Он сразу мне не понравился, как только вошел, да этот флакон с духами все перепутал. Не досмотрела сразу и вот результат! – корила она себя. Где-то в другом месте был, кобелина! И точно. На стоячем коротком воротнике нижней рубахи алело пятно от губной помады. Люська машинально дотронулась рукой до своих губ и тут же отдернула ее назад. Уже несколько лет она не красила свои губы. Тем более, цвет помады на воротнике был блеклый, противный. Кто же красится такой помадой? – мучительно соображала она, заметив еще одно пятно на его рукаве, и в ярости хлестнула его по щеке и опять пнула в бок. Студенисто колыхнувшись телом, Гошка почмокивал губами и сморщившись заныл: – Фрося, ну зачем? Ах ты, гад ползучий, вот ты с кем таскаешься? – взревела тигрицей Люська и замолотила его кулаками куда попало. Незаконченная прическа растрепалась, розовощекое лицо ее, с накатившимися крупными слезами было прекрасно. Волосы тяжелыми волокнами колыхались по ее плечам. Прекрасна женщина в благородном гневе! Я тебе устрою, сучка, Новый год! – пнула она напоследок еще раз безвольное тело Гошки и стала спешно одеваться. Погоди, погоди! – дрожала она губами и выскочила из избы, не забыв, однако, прихватить с собой и дареный флакон духов. Что произошло под Новый год в Фроськиной избе, куда ворвалась вихрем нафуфыренная Люська, знает один Бог, да и сами они наверное запомнили. Только на целую неделю после Новогодней ночи, Фроська вдруг уехала к каким-то родственникам. А Люська жеманно поджав губи ни с кем не разговаривала и перебралась к матери, где были ее дети. На вопросы отвечала односложно: – Старая мать, присмотра требует. Ну а первый день – нового 1953 года для участкового инспектора Орешенского леспромхоза совсем был никудышным. Он проснулся от холода, его трясло, но подняться на ноги никак не мог. А главное, не понимал, где он? Спина упиралась во что-то твердое и он подумал, что его где-то завалило. Подергался-подергался он и скрючившись задремал опять. Его мутило, раскалывалась голова, и напрягая память он пытался что-либо вспомнить. Память отшибло наглухо. Неужто уж умер? Ужаснулся он и услышал какие-то голоса. С трудом разлепив глаза, он обнаружил, что уже светло. Руки-ноги занемели и он не мог пошевелить ими. Парализовало? – заволновался он и опять услышал голоса. Вроде звали его: Тут я, тут, спасите! Хрипло закашлялся он. Голоса приблизились, гулко прошли рядом ногами и опять все замолкло. Люди! Помогите! Что есть силы заорал он. Наверное хлопнула дверь, стало еще холоднее, послышались голоса, топот ног: Тут он где-то орет, может в подполе застрял? Услышал он знакомый голос. Да тут я, Васильич! Наконец обрел память Гошка, с трудом выползая из-под кровати. Тьфу ты! Слышу тут он где-то, а невдомек под кровать заглянуть. Че, делаешь там, Гоша? Нагнулся к нему завгар. Че, че, – пистолет туда закатился! – Всклокоченный и в паутине, сидя клацал зубами Гошка, мутно обводил глазами комнату. Нашел? – нагнулся к нему вчерашний следователь. Гошка что-то промычал и остервенело мял свое небритое лицо. Ладно, хватит праздновать, в Горелую балку ехать надо. Давай, поднимайся! Ага, ща-аз! Разбежался! Понаехало тут командиров. Тянул время Гошка. Башка трещит, мутит. Уф-ф! помотал он головой. Где стаканы? – повелительно спросил сыщик. А там же где и ложки, – язвительно ответил хозяин. Завгар зашаркал на кухню и принес три стакана. Очкарик достал из-за пазухи бутылку водки и шибанув донышком о колено, выбил пробку. Разлив на троих он заблестел очками и усмехаясь приподнял стакан: – Ну, с Новым годом! – и чокнувшись с каждым, вкусно выпил. Следом жадно и трясясь руками выпил Гошка и несколько секунд сидел зажмурившись, прислушиваясь как горячее тепло разливается по телу. Ну, вот и я готов к бою! Кряхтя поднялся он с полу. Завгар ощерившись несколько раз подносил стакан к губам, и каждый раз с отвращением относил его в сторону. Не идет! Возвестил он печально и поставил стакан на подоконник. Ну, пошли на кухню, там зажуем чем есть – обрел дар речи Гошка. И все стали выходить из комнаты. Идя последним Гошка вдруг вернулся к окну и махом осушил стакан водки. Не пропадать же добру! – подытожил он, чувствуя как возвращаются к нему силы. Оглядев комнату, он негромко позвал: – Люсь! Да, нету дома никого, даже дверь плотно не была прикрыта. И до Гошки наконец дошло, что он натворил. Сразу вспомнил потерю пистолета и стал лихорадочно заглядывать во все закоулки. А оружие на видном месте оставлять не годится, – осуждающе жуя холодную котлету заметил сыщик. И только тут Гошка увидел на полочке у рукомойника вчера оставленный пистолет. Он посветлел лицом и забренчав рукомойником, ответил – а никто и не оставляет, просто вещь ждет своего хозяина. Ага, рассказывай, так и ноги у этой вещи могут оказаться, – аппетитно жевал очкарик. Я в своем доме, а не где-нибудь, – отпарировал Гошка вытираясь полотенцем. Куснув котлетину он стал одеваться и подгоняя сидевших мужиков пробурчал: – Пошли куда надо, если по делу. Дверь-то замкни, напомнил ему завгар на выходе. А не хрен тут тащить! Понятно, – переглянулся с сыщиком завгар, и они направились к воронку, стоявшему неподалеку. В кабине сидел знакомый шофер. Поздоровавшись с Гошкой за руку, он вышел и открыл ключом заднюю дверь камеры-кузова воронка и радостно оскалившись пригласил туда пришедших: – Садись Гоша отвезу на нары! Я тебе отвезу! – окрысился участковый больно ударившись коленом о приставную лестницу. Следом влез завгар и они уселись рядом с охранником на лавке. На полу кузова раздвинув ноги сидел обмякший Кабан. Руки за спиной у него были в наручниках. Включи-ка свет! – заорал Чиков на шофера. Сквозь небольшое зарешеченное окошечко из кабины на них смотрел следователь. Охранник на колене держал пистолет, на который нет-нет, да и посматривал Кабан. Почему-то еще не ехали. Участковый вытащил свой пистолет – проверил и загоняя патроны в магазин, тряс им у самого носа Кабана. Ты бы убрал его, чего воюешь? А то не дай бог выстрелит – прошамкал Кабан. Одной гадиной меньше будет, – ощерился Гошка и подсунул дуло под самую скулу Кабана. Тот дико вытаращил глаза. Я бы тебя без суда и без следствия, да вот свидетелей многовато! – задышал Гошка и резко отдернув руку, убрал пистолет в кобуру, которая на этот раз висела на ремне поверх полушубка. Успокойся, Гоша, как-то по отечески похлопал его по колену завгар. Да, конечно, чего там! – подтвердил Гошка. Машина наконец тронулась и они замотались на лавке из стороны в сторону. Ты знаешь, в Горелую балку сейчас можно добраться только трактором или на лыжах – засипел завгар. Ну, какие мы на хрен лыжники? – повернулся Гошка. Придется КТ-12 взять, он если и застрянет, сам себя вытащить сможет, лебедка у него мощная, танковская. Угу, – подтвердил Гошка, – только задницы на лафете отморозим. Железо, мороз. Ну зачем же? Кузовок накинем, сенца подложим, брезентуху какую, тряпье – это мои заботы – махнул рукой завгар. Ну, тогда куда ни шло. Да вот сегодня заковыка, – праздник, выходной, кто пьяный, кто где. Тракторист короче толковый нужен. Вся надежда на Максима Цынгиляева, если он дома. Так что ты потише с ним. Хорошо? И завгар похлопал опять его по колену. Так он же шофер, откликнулся Гошка. Не переживай, всю прошлую зиму и еще раньше он работал на кэтэшке, профессионалов за пояс заткнул. Ну ладно, мне-то что, – промычал участковый. Ну и лады! – потеплел завгар. Машина остановилась, сыщик открыл ключом заднюю дверь воронка. Тут мы остановились? Ага, вон его избенка на косогоре – показывал завгар. Только бы он дома был. Гошка и завгар выпрыгнули из воронка, и все трое пошагали по заснеженному переулку к избе Максима. Это тот калмык, у которого в снегопад дети потерялись? Да, не везет бедолаге, – зацокал сыщик. И корову выходит у него украли? Да, вроде – как-то вяло ответил участковый. Многовато для одного. Да еще старуха у него умерла три дня назад – вставил завгар. Так корову украли или вроде? – наседал сыщик на Гошку. Ну, украли, украли! – повернулся к нему Гошка и растопырил руки. А я вот прозевал, даже протокол не составил. Заявление-то письменно не поступало, никто не пожаловался, а слухов разных каждый день сто пудов. Не успеваю все слухи проверить! Понимаешь? Задавила меня вся эта информация среди этой блататы и уголовщины! Снять меня надо, не справляюсь я! Какой-то ты сегодня не советский, удивился очкарик. Будешь с вами советским, ни пожрать вовремя, ни поспать! Да идите все от меня! – и почти бегом пустился вперед. Сыщик вытаращил глаза и поджав губы смотрел на завгара. Тот развел руками и успокоительно произнес: – Потерпи, баба от него ушла, вот он и бесится Пьет к тому же, вот и результат. Ну ладно, – потерпим ради дела. Подойдя к избе остановились за спиной Гошки, который наблюдал за людьми у реки. Мужик кинулся к полынье, не дал упасть туда женщине. Потом они оказались свидетелями, как одна баба в другую плеснула водой из ведра. И это в 30-ти градусный мороз. Э, наш брат в цене, видишь, как за него воюют бабы? – засмеялся сыщик. Вот так и живем, на каждом шагу нарушения – попробуй успей везде разобраться, – уже довольно спокойнее рассуждал Гошка. Смотри, смотри как бойко чешет в гору баба! Да давно ее проучить надо было. Молодец Зинка! – поощрил ее участковый. На эту Буланиху за ее сплетни столько жалоб и ничем не привлечешь. А тут все просто. Студеной водой в морду и нет никаких разговоров. И я вроде как не видел. И ведь не придет ко мне жаловаться, знает – не поддержу. Ну ладно. Давай Васильич, зови своего калмыка, а то еще чего доброго испугается меня максим! Давай сюда! – закричал завгар и закашлялся. Смотри, даже и ухом не повел, – зло сплюнул Гошка. И что есть силы рявкнул: – Цынгиляев, давай сюда! Смотри, растуды его, столбом стоит. Оглох! И тогда они все трое, на счет «три» закричали: – Максим! Из сенцев выглянул старик и калмычонок и тут же словно мыши в норку – юркнули назад, гулко захлопнув задвижкой. И только после того как женщина, уходившая от полыньи с коромыслом на плечах показала Максиму рукой на гору, он наконец оглянулся. Взбираясь по снежным ступенькам вверх, он то и дело оглядывался на женщину. Наконец он появился перед мужиками немного встревоженный, запыхавшийся. Здрасте вам! С Новым годом всех! – Обвел взглядом он стоящих. Первым нашелся завгар и быстро протянул ему руку. С Новым годом, Максим и тебя! По очереди, довольно непринужденно поздоровались с ним и остальные. Неплохо живешь, смотри красавицами нарасхват! – пошутил следователь. Да вот, снегурочки одна за другой на свидание приходят к полынье – Также пошутил Максим. Как здоровье? – поинтересовался участковый. Да, слава богу, ничего. В меру закаленный, немного голодный, совсем трезвый, а поэтому чуть-чуть злой, – воткнул он лопату в снег, рядом с собой. Все засмеялись его удачной шутке. Ну ладно, знаем все твои невзгоды! – хлопнул по плечу его завгар. И тем не менее просим тебя о помощи. А чем я могу помочь? Посерьезнел Максим. А вот Георгий Иванович или районный следователь – Владимир Семенович объяснят лучше меня. Давай, Семеныч, у тебя лучше получится, пригласил Гошка очкарика. Тот посверкал очками, подошел поближе. Максим, это дело добровольное, сегодня, конечно выходной и ты вправе отказаться. Сегодня – праздник, и кроме тебя как оказалось, нет никого. То пьяные, то сраные, больше хитрые. А надо на тракторе съездить в Горелую балку, там есть некоторые факты. Убийц и ворюг поймали, ну и фактами надо их припереть к стенке окончательно. Кстати, потерявшаяся твоя корова, тоже их рук дело. Может там придется и пострелять, но ты фронтовик, человек опытный. Ну, в общем, порулить на кэтэшке надо. Что так живешь – это разговор отдельный. Пережить все надо. Ну вот все. Теперь как ты скажешь. Завтра может туда и ехать уже не надо будет. Что тянуть время? Ехать надо, значит ехать! – уверенно сказал Максим. Ну, брат, ты выручил нас! – захлопал его по плечам сыщик. Тогда пошли к воронку и поедем в гараж за трактором. Максим чуть присел и выскользнув из-под рук сыщика, отшагнул от всех в сторону лопаты. А зачем в воронок? – Напрягся он. Ой, чудак человек, да нем быстрее доедем до гаража. Не скажите. В гараже я вот по тропинке через речку и кусты через пять минут буду. А на воронке почти все село объехать надо, чтобы попасть в гараж. Это минут двадцать надо. Ну, тут верно, – подтвердил завгар. Так ты едешь в Горелую балку или нет? – спросил он. На КТ-12, еду, в воронке нет – заулыбался Максим. Нехорошие о воронке у меня воспоминания. Ни хрена не понятно: – еду, не еду – багровел лицом Гошка. Хотите, чтобы я поехал и было все толково? – спросил Максим. А на кой же мы тут кланяемся тебе? – Конечно хотим! – заводился Гошка. Ну тогда выслушайте и меня: – я ж не рассчитывал на это, поэтому немного не готов. Сейчас перекушу, пацанов устрою, на это как раз минут двадцать и уйдет. А вы езжайте в гараж, пусть дежурный механик разогреет трактор, тот с кузовом, кинет моток веревок, запасной трос, пару лопат, ломик, кувалду, топор. Да сенца под задницы надо, мешки там пустые есть, тоже туда. Ведь в неизвестность едем, в большие снега. Вот так! – развел руками Максим. Да запасную бочку с соляркой надо взять. Езжайте, а я постараюсь подойти побыстрее. А не обманешь? – затревожился очкарик. Если не верите, вытаскивайте пистолеты и под конвоем меня на трактор, тогда уж точно под обрыв всех спущу. Ну, ну, не обижайся, – виноватился сыщик. Давайте сами будьте готовы, а я не задержусь. И Максим забарабанил в двери сенцев: – Мэн, Мэн, би – Мукубен! – громко сказал он и дверь тотчас открылась (Да, да, я – Мукубен!). Старик очевидно, во время всего разговора пришельцев, стоял в сенцах и слушал. Здраста, поклонился он, – С Новым, праздником! И поковылял к куче дров. Гости тоже пошли к воронку, переговариваясь. Смотри, толковый у тебя калмык! – восхищался священник, – и чувствуется грамотный. А вот так с нормальными людьми! – развел руками завгар в ответ. Ты эту жалость прибрал бы! – вдруг взъярился Гошка. Шептунов-то знаешь сколько? Это хорошо, что я тебя знаю, родились мы тут. А то… замотал он головой. А пошел-ка ты на хер, Гоша! – со своими новогодними опасениями – совсем миролюбиво ответил завгар. Доопасались, а под носом люди гибнут, мародерство сплошное. Работаю с людьми, вижу какие они. А я, что по твоему не работаю? – совсем окрысился Гошка. Работаешь, работаешь, только водкой всю свою работу заливаешь. Ну, ты знаешь? Тряс кулаками участковый. Если бы ты не был старше меня и раненый, я бы тебе, я бы тебе…, скрипел он зубами. Чего ты бы мне? – усмехался завгар. Как драл я тебе уши, когда ты был мальцом, так и сейчас надеру, хоть ты и при исполнении, когда ты будешь неправ. Васильич! – совсем вышел из себя Гошка. Не доводи меня! Иди, иди! – подталкивал его тот. И Гошка чуть не плача обращался к сыщику – Ну ты смотри, Володя, как тут работать? Ставят ни во что. Ну, тут, брат, сами разбирайтесь, у вас, вижу, крепко все переплетено. А уж крепче некуда, – кряхтя стал подниматься по лесенке в воронок завгар. Пока приехали в гараж, пока разыскали дежурного механика, который был в доску пьян, и лез целоваться, прошло много времени. Пришлось делать все самим. Максим пришел быстро и быстро все уладил. Теперь поторапливал всех уже Максим. Связанного Кабана как свиную тушу погрузили в кузов трактора. Кузов был небольшой, в нем было тесно. Охранявший его милиционер держал у его головы пистолет, красными от мороза руками. Бандит, закиданный мешками, чтобы не замерз, издевательски посмеивался: – Нагнал я на вас страха, товарищи начальники! Вон против меня связанного сколько вас. Лежи, гнида! Тыкал его в щеку пистолетом охранник. А ты, морда калмыцкая чего выслуживаешься? Давно ты мне дорогу пересек, – и Кабан хрипло закашлялся, завертел головой, стал задыхаться. Развяжите меня, шею веревка сдавила! – заорал он. Сдохну, без меня ни хрена вы не найдете в Горелой балке, все снегами похоронено! Сыщик глянул на Гошку и приказал офицеру: – ослабь веревки! Да гляди за ним в оба! А Кабан продолжал приставать к Максиму. Слышь, ты, калмык, счастливчик ты! Знаешь, когда ты должен был сдохнуть? О, много у меня было для этого моментов! – заулыбался Максим. Ну а в твоем случае когда? А когда сенцо твое сгорело. Ишь, ты и это знаешь! Знаю, знаю, много чего знаю – загоготал Кабан. Ошибочка вышла, – вместо тебя сгорел мой кореш.. Девку калмычку вернуть из лесосеки мы хотели. Она почти полгода у нас прислуживала, да сбежала, стерва. Другие бабы-то бывали у нас, да все не то. Те крикливые были, трудно с ними было, могли навести на след. А калмычка удобная была – молчунья. Немые-то как? Только пыхтят да охают и не поймешь, то ли от радости, то ли от горя. А молчуньей-то мой кореш помог ей стать. Он мастер на такие дела. Как это? Встрял сыщик. Все раскрыв рты слушали исповедь Кабана. Как? – захихикал он. А так. Ножичком чик! И нет языка! Ты что? – кинулся на него Максим и вцепился ему в горло. В тесном кузове завязалась борьба. Сыщик с Гошкой оттаскивали Максима от Кабана, охранник вывалился из кузова и бегал с пистолетом вокруг трактора. Наконец Максима оторвали и вышвырнули из кузова. Обмякший Кабан закатил глаза под лоб, дергался. Снегу дай! Рявкнул неизвестно на кого Гошка. И Максим пригоршнями швырнул в лицо Кабана изрядную порцию серого снега прямо с дороги. Кабан заморгал и захрипел: Сука калмыцкая, моли бога, что мы тогда поймали девку без тебя. Она все за тобой тайком ходила на покос. А в тот день не ты, а какой-то мужик пошел дальше. А девка осталась у зарода, тут мы ее и поймали тепленькую. Сколько хотели, столь и тешились. Максим кошкой прыгнул на гусеницу трактора. Гошка успел выставить из кузова ногу и наткнувшись грудью на нее Максим упал в снег. Ты вот, что, Цынгиляев! – вытащил пистолет Гошка. Или ты уймешься, и мы поедем, или прямой ходкой в воронок! А ты, гнида, замолчи! Двинул Гошка куда-то в мешки той же ногой. А че молчать-то? Ни хрена ты мне не сделаешь, мне все равно крышка! А этот пусть знает, поскрипит зубами. Корешка жалко, не будь там этого зарода, не залег бы там он с калмычкой на ночь. Удавила она его ремешком и подожгла зарод. Где она? Закричал Максим. В балке Горелой, сохранил я ее – зачтется мне это. А мог бы убить. Поймал я ее суку через день, чуял что-то уж больно долго корешка нет. А оно вот так. Точно жива? – осведомился сыщик. Точнее некуда, в постельке потом меня грела. А чего ж она не уйдет с Горелой балки? А куда, как? – осклабился Кабан, – оттуда ей не уйти. Почему? А приедешь – увидишь. Ох, и гад же ты! Подтягивал бочку проволокой к кузову Максим. Охранник молча влез назад и оскалив зубы погрозил пистолетом Кабану. Вот-вот, вам только и осталось скалиться. – захохотал Кабан. Давай, едем хватит прохлаждаться! – заорал участковый Где завгар? Тут я, чего кричишь, Георгий Иванович? Давай в кабину, а мы с Семенычем в кузове. А на кой я там нужен? – запротестовал завгар. Ну, дорогу туда лучше тебя никто не знает, уже потише просил Гошка. Да и технику ты знаешь, мало ли чего в такой дороге. Ладно, уговорил, – и завгар полез в кабину трактора. Максим заскочил в кабину и буквально прикоснувшись к рычагам управления почти на месте крутанул трактор по окружности. Елки-палки! – забарабанил по кабине трактора сыщик. Из кабины тотчас высунулся завгар. Кольку – лесника надо прихватить! – заорал он. Завгар согласно мотнул головой. Нарушая утреннюю тишину, трактор ходко шел по главной улице поселка. Еще не доехали с километр до избы лесничего, как Колька, убиравший снег во дворе, крикнул отцу: Батя, точно по наши души едут! Ну, мне сегодня по лесам шарить не с руки. Дома дел невпроворот накопилось. А ты, если чего, езжай! И точно, скоро трактор подкатил к подворью лесника. Ружье твое, батя, придется взять. Бери, – вяло согласился отец. Чиков бодро соскочил с кузова и зашел во двор. Егор Павлович! На болото в Горелую балку надо бы съездить! Вон, Колька собирается. А ты? А чего я? Не война, сына одного хватит. Ну, коль так, с Новым годом! И Вас, раскланялся старик. Вышедший Колька с ружьем в масхалате, с лыжами в руках поздоровался с Гошкой. А вещмешок? Спохватился отец. Да ненадолго же, батя! Я те дам, ненадолго! В тайгу идешь на час, бери запасов на неделю! – Стой, не возвертайся! – и отец заскочив в сени тут же выскочил с тощим вещмешком, обжатым белой тряпкой. Немного тут, но все есть необходимое, – молвил он, помогая его одевать за спину. И кружка поди с ложкой бренчит! – съязвил Колька. Побренчит да перестанет, – переложишь. Ну, с богом, давай! На болоте, смотрите будьте осторожнее, да в скиту с опаской! Мужики повскакивали в кузов и трактор рванул в лес. Увидев связанного Кабана, Колька не удивился, а лишь спросил: – цел трофей? Цел, цел! – усмехнулся сыщик. Как едем по лежневке или по ельнику? А как лучше? Видишь, лежневка – шпалами мощенная – легче ехать, ни пней, ни колодин, но за два километра нас учуят. Сбегут, если кто там есть. А ты бы как пошел? – спросил сыщик. Я бы по ельнику. Тогда давай по ельнику. А как там действовать? Местности не знаем, а этот хрен, – кивнул он на притихшего Кабана, – не говорит ничего! А может он темнит, сам ничего не знает? – усомнился Колька. Ладно, давай доедем, а там видно будет! Вон на том увале остановиться надо и решить, как что, а то из-за рева трактора орем сильнее его – не поговоришь! Командуй, значит, где что надо! – определил Гошка. Васильич–то эти места тоже знает, но к нему не доорешься! И все замолчали, оглядывая зимнюю красоту леса. Через некоторое время Колька показал сыщику, что надо остановиться. И тот забарабанил по крыше кабины. Трактор остановился. Глуши его, поговорить надо! Трактор заглох. Наступила звенящая тишина. Слышался где-то стук дятла, противно кричала сойка. Давай сначала к скиту, а потом уже к месту браконьерства. А для этого чуть расскажу, что знаю.