Максим отщипывал небольшими кусочками и пихал ему в рот. Савар задумчиво жевал и все просил: – рассказывай! О чем? Все рассказывай. И Максим уже ничего не скрывая рассказал как хоронили бабушку, какие бедные люди на Десятом. Как заезжали в Муртук – завозили калмычек – мать с дочкой, как они плакали. Все рассказал Максим Савару, как ровне, как взрослому. Тот посасывал хлеб и больше интересовался как искали пропавших ребят. Когда он узнал, что нашли его шапку – горько заплакал. Лучше бы Цебека и Санана нашли. Молча плакал и Максим. Ладно, дядя Мукубен, мне хоть и обрежут пальцы, я буду живой, а ребят не будет. И знаешь Петика, который привез меня в больницу, принес мне букварь – книга такая, и литовский Римантас – учит меня говорить по книжке. Я хочу в школе учиться, а теперь мне обязательно надо. Хорошо, хорошо, мой родной! – прижал о себе он мальчишку и его резанула мысль; – А где же его сын? Дочь? Жена? Может быть и они в таком положении? Боже, мой! Боже мой! Покачиваясь вместе с малышом. Максим так расстроился, что не заметил как подошла медсестра. Она тихонько постояла, потом кашлянула. Ну, что, давайте будем прощаться, а завтра снова приходите. Хорошо? Спасибо, спасибо Вам! – кланялся Максим. Вот, – смущенно улыбнулся Максим – хлебом его угощал – мало ест, говорит, – хорошо здесь кормят. И он засунул надщипанную булку хлеба снова за пазуху. Да, стараемся поставить людей на ноги. И его поставим. Все будет хорошо – заулыбалась медсестра. Ой хорошо бы! – воскликнул Максим. А тебе Саварчик – спать пора, а еще и укольчик перед сном надо поставить. Ой, тотка Валка! – заныл пацан – укол нету! Вот видишь, сразу понял . Максим обнял на прощание малыша и тот заковылял около стенки, придерживаясь за нее, то локтем, то плечом. Ну, что до свидания! С Наступающим Новым Годом! И вас, засмущался Максим, – совсем забыл. Подарок бы вам, да ничего нет, совсем засмущался он. А в прочем есть! И он вытащил пачку чая. Вот чай будете пить – нас вспоминать. Ну, что вы, при вашем положении какие подарки! – смутилась медсестра. Нельзя отказываться сегодня грех! Серьезно сказал Максим. Спасибо вам, вижу что от души! От души! – мотнул головой Максим. Не печальтесь, это еще хорошо, что так с вашим сынишкой. Могло быть и хуже. Да, да, – кланялся Максим. Вот тут нам люди кое – какие вещи принесли, не новые конечно, но носить можно. Я знаю у Вас дома, еще дети есть, – вот возьмите узелок. Да, вы что Валентина! Стыдно мне! Лечите, ухаживайте за моим пацаном и еще подарок! Не надо так! Максим совсем смутился. Ладно, я знаю вас – Мукубен – Максим, и знаю какой крест вы несете. Извините, что здесь мало и приподняв узел она впихнула в его руки. Спасибо, Валя! Не буду отнекиваться. А что, правда, что есть угроза пальцам рук и ног моему мальчишке? Ничего не могу сказать, развела она руками. На днях его увезут в районную больницу, может даже завтра. Положение серьезное Вы здесь ничем не поможете. Поверьте нам. Верю. Спасибо. И Максим немигающим взглядом провожал Савара, ковылявшего по коридору. Что, ж пойду, спасибо за все! И так нарушил больничный режим. Добрый ночи! И Максим вышел за дверь. Постоял еще с минуту, слыша как медсестра запирает дверь и пошагал в свою сторону. Поздний вечер был морозный, хрустел снег под ногами, небо было звездное. Во всех домах горел свет и топились печи, дым от которых втыкался в небо почти прямо. А мерцающие звезды, казалось перемигивались, отсчитывая последние часы и минуты уходящего Старого года. Тяжелый и нерадостный был год уходящий. А что принесет Новый? Да есть ли разница между Старым и Новым Годом? Небо вечное, время – вечное. Какие там года, в сравнении с вечным мирозданием? Так – пылинки. Придумал человек для себя, вехи отсчета, чтобы не запутаться в земной жизни. И если передвинуть Начало Нового Года и конец старого на какое – то время, ведь ничего не изменится. У разных народов – разные даты, и ничего – все живут. – рассуждал Максим спешно шагая домой. Но увлеченный всеобщими разговорами о Новом годе, трудовыми вахтами и он спешил все – таки хоть как – то обозначить встречу этого праздника. Еще с детства он помнил предновогодние школьные елки с подарками с дедом Морозом и Снегурочкой. Ну, а про студенческие годы и говорить нечего. Это был вообще – счастливый волшебный мир – Именно на новогодней елке, на втором курсе института познакомился он с Цаган, со своей женой. И они порхали вокруг елки, дурачились и смеялись. Кругом бурлили хороводы. Хотелось, чтобы праздник Нового года не кончался никогда. И праздник новогодней Любви у них был долго. До самой войны, до самой разлуки. А потом – боль и тоска. Ух ! – мотнул головой Максим стряхивая с себя, тяжелые воспоминания. Ну, а теперь вот так! Продолжал непроизвольно рассуждать Максим. Теперь напоминанием о Новом годе приносит мне только боль, а от этого никуда не уйдешь. Все люди суетятся – встречают. Как это у русских? – С волками жить – по волчьи выть! Вот и приходиться жить так как есть. Что ж, проживем, хуже бы не было. А куда уж хуже? Вытерпим! – заскрипел он зубами. И вернувшись сознанием в реальность услышал разливы гармошки и разухабистую песню многих голосов из дома напротив. Вот видишь, не так уж и жизнь плоха! – подбодрил он себя. И для этих людей где то в безмерном пространстве прятался Новый Год, уже потихоньку пульсируя, готовясь завести ритмичную пружину жизни еще на один год, потом, на тысячелетия… и на бессчетное количество времени. Это было таинство природы которое никому не разгадать, и человек радовался этому, страшился и погибал. Как вечен и бесконечен мир, так и не досягаемы для познания – многие тайны природы. А люди жили и надеялись на лучшее, забывая свои исковерканные судьбы предыдущими годами. Неожиданными поворотами истории, и непредвиденными нечеловеческими действиями рулевых государства и их раболепных слуг, действующих по своему усмотрению. Как окажется потом – в корне неверными. Но это будет потом. А сейчас всепрощающие человеческие умы и души, собирались в компании, тащили друг к другу скудную снедь, устраивали праздничные застолья. Пили, ели, веселились, дрались. Освобождались от груза печалей старого года, подходили к встрече Нового 1953 года. С надеждой и страхом желая друг другу улучшения жизни. Выпив очередную рюмку, расхлестывали ее об пол – на счастье, застуманивши свое мышление: – А, будь, что будет! С Наступающим! Максим ходко шел по предновогоднему селу и видел и слушал как суетились, перекликались люди, припозднившись с приготовлениями к празднику. Рубили дрова, смеялись. Во многих домах уже вовсю гудели застолья, играли гармошки, плясали пели песни. Навстречу ему попался пьяный мужик, в руке у него была зажата начатая бутылка водки. Увидев Максима он резво растопырил руки, отчего в бутылке бултыхалось содержимое и плесканулось через край. В чистом, морозном воздухе запахло водкой. О! С Наступающим Новым Годом, земляк! – Радостно забрызгал слюной встречный. И Вас, с Наступающим! Всего вам доброго! – Ответил Максим. А вот давай и обмоем это событие! – И встречный дружелюбно протянул ему бутылку. Максим немного отстранился в сторону и улыбаясь ответил: Нет, нет, что вы? Как? Не пьешь? Сегодня – то обязательно надо! Откуда топаешь? – глядя на узел – спросил он. Да, из больницы – махнул рукой Максим. Ну, тем более надо! – Это точно, да нельзя после операции! – схитрил Максим. Ну, тогда извини! А я выпью, и за твое здоровье. И он приложился к бутылке. Потом долго крутил головой и нюхал воротник фуфайки. Во! Такое дело никак без обмыва нельзя! – и он распахнул полы фуфайки. На его груди мерцали и позвякивали два ряда медалей. Третью медаль «Славы» сейчас в клубе принародно вручили. Затерялась где – то во время войны награда, да и я по госпиталям валялся. Вот токо сейчас встретились. Поздравляю, поздравляю, от души! – тряс его руку Максим. Ты че калмык что ли? Ага, – смеялся Максим, – совсем калмык. Это ничего. Я с одним калмыком воевал, молоденький такой был, все к себе звал. Айда, говорит ко мне в гости после войны. Таким маханом, говорит, угощу – пальчики оближешь. И еще кобыльим молоком, каким –то Кумысом – подсказал Максим. Ага, ну махан то куда ни шло, кобылье молоко – извини, не буду. Зря – лечебное очень. Да ну,? А я все брезговал. Убили Бевешку – Бевеш, его звали. Плакал я, знаешь, до сих пор плачу. Он мне свой котелок подарил, трофейный – значит. На поясе он у меня болтался, потерял я вешьмешок. Ну, пуля значит возьми и в котелок попади, а потом у меня еще всякая всячина была. Пробила котелок, сквозь кусок хлеба прошла, всю одежду, и токо шкуру оцарапала. Остановилась. Снайпер, фашист гад, наследства хотел меня лишить, в пах метил. Не вышло. И только отполз я с этого места. – Накрыло минометом, мою лежку, воронка осталась. Выходит два раза меня Бевешка спас своим котелком. А через день разрывной пулей его сердешного шандарахнуло, весь живот разворотило. Тащил я к санитарам его – не дотащил. Умер пацан – до этого все маму звал. Ух! Заскрипел зубами мужик и глухие рыдания давились у него в горле. Мать их в дышло! – хрипел он. Успокойся Андрей, успокойся, много беды война принесла людям, – похлопал его по плечу Максим. Откуда меня знаешь? Вдруг спросил он. Хе, да ты Андрей Шабалин! – сучкорубом в лесополосе, в кедровом работаешь. Точно! – обрадовался мужик. А ты, постойка, постойка – шофер – калмык – Максим! Точно! – хлопнул его Максим по плечу. Так давай, за встречу фронтовой друг! – снова протянул ему бутылку Андрей. Нет, извини. А – а, это у тебя пацаны потерялись в снегопад? Да, да Андрей. Ты меня прости Максим. И он снова забулькал из горлышка бутылки. Потом немного постоял, покачался крепко пожал Максиму руку и пошел восвояси. Через несколько шагов, он пошел строевым шагом, размахивая почти пустой бутылкой и загорланил песню: – Артиллеристы, Сталин дал приказ! И пошел и пошел печатать шаги по хрустевшему снегу, выкрикивая уже непонятно какие слова, приглушенные морозным воздухом. Максим грустно смотрел ему вслед. Вот видишь, хорошо человеку – празднует. А может не найдя душевного равновесия залил горе водкой. Скорее всего так. А завтра, после похмелья будет кататься и дергаться в припадке, с пеной на губах. И никто ему не сможет помочь. Ранение и тяжелая контузия на фронте подарили ему падучую болезнь и он не в силах был совладать с ней. Как не в силах был и отказаться от бутылки. Сейчас придя домой, он точно не найдет никого дома, потому что жена и дети зная его буйный нрав в пьяном виде ушли куда-нибудь, спрятав топоры, ножи и вилки. А он все равно – вооружившись увесистым дрючком пойдет крушить, если не дома, то в подворье все что попадется под руку. Пока не выдохнется. Соседи привыкли к его действиям и спокойно наблюдали, как он шел в очередную «атаку», расшвыряв, налево – направо свои ордена и медали. И нужно было только укараулить тот момент, когда он падал как подкошенный, пружинисто выворачиваемый неведомой силой, хоть в лужу, хоть в снег, постепенно затихая. Тогда ему было все пополам. Страшная гримаса на лице и закатанные глаза под лоб, для несведущих была очередной ошибкой, когда люди видели это: – Все, отдал богу душу, мужик! А знающие люди, его болезнь, тащили его в баню, в конце двора, чтобы не замерз и приговаривали: – Ниче, Андрюха – жилистый, оклемается. И шибко – то и не возились с ним, знали – оклемается, и уходили. Очухавшись от припадка Андрей молча выходил на свое подворье и обведя мутным взглядом вокруг, все устраивал на свои места, подметал, приколачивал, Увидев свою жену – Аниську с синяком или с припухшей щекой, он мотал головой и давя в себе рыдания, подходил к ней и молча становился перед ней на колени уткнувшись в подол юбки, целовал ей руки. Оба молчали. Аниська отрешенно смотрела перед собой и еле шевеля пальцами, ворошила ему волосы на макушке. Это было самое страшное наказание и в то же время – прощения для Андрея. Задергавшись плечами он судорожно всхлипывал и все повторял: – За что? За что? От его рыданий отрешенный взгляд Аниськи становился осмысленным и она начинала мелко подрагивать губами. Потом уткнувшись в его голову начинала голосить: – Не плачь, Андрюша! Не плачь! Ведь не был же ты такой до войны! Я же помню, как ты меня на ру – ка – х но – сил! Ох, будь проклята эта вой – на – а! Трое малых ребятишек некоторое время молча наблюдали рыдающий дуэт родителей, постепенно начинали тоже хныкать. И дружно заревев они кидались к ним в общую кучу; обнимая и успокаивая: – Не плачь, мамка! Не плачь мамка! Отчего сами заводились еще больше, пока прибежавший откуда-нибудь старший первенец, рожденный еще до войны, растаскивал их по сторонам. Держа перед собой огромную кружку воды, он набирал полный рот и прыскал на ревевшую кучу, норовя попасть каждому в лицо и за шиворот. Рев моментально утихал и Аниська первая утеревшись рукавом кофты деловито командовала: – Ладно, погрустили и хватит! Делом надо заниматься! Папанькины награды пособирайте, может где и далеко отлетела какая. Посчитайте, знаете сколько их! Вот так и продолжалась жизнь до очередного припадка.