Значит когда там строевой лес стоял, у бугра заросшего ельником стоял и староверский скит. Вон, темнеется ельник – там это. Ну, ельник теперь молодой, старый-то вырублен. Но все равно не знаючи и сейчас ту постройку не так просто увидеть. Умно, меж буграми, да болотом все расположено. Потом сгорел. Точнее его половина, остальная прижатая к бугру осталась. Точно топором обрубленная. Ливень, говорят сильный помешал. А бугор, к которому вплотную пристроен стоит как колпак, обросший ельником переходит потом в длинный увал вокруг болота, все скрывает этим ельником. Много там неприятностей и тайн, можно сказать. Ну, уж и ты пошел плести бабкины сказки! – махнул рукой сыщик. Мое дело сказать, а ваше решать – как быть, – обиделся Колька. Максим и Васильич тоже стояли на гусеницах кэтэшки и внимательно слушали Николая. Погодь-ка, давай послушаем, – тронул за плечо сыщика завгар. Говорят, – продолжал Колька, ходы подземные под горой есть и через болото непроходимое, есть проходы для знающих людей. Ну, когда лесозаготовка сюда подперла стали вырубать вокруг лес. У болота само собой не тронули – трясина, тонули лошади, трактор помнится ушел с концом. Катька – девчонка – трактористкой была – еле выскочила. Точно было, было, как раз в последний год войны, я раненый уже дома был, еще не работал, – вмешался завгар. А че ж ты молчал? – удивился Гошка. А кому говорить? И зачем? Клятое место! – махнул он рукой. На бугре, значит тоже лес не тронули, как с кругляка возить его? – вот и остался скит опять в затишке, хотя вокруг все чисто, вон видите молодняк растет. По первости-то любой шалаш годился для рабочих от непогоды. Сначала к обгорелому срубу относились с опаской, а потом привыкли. И к оставшейся части прирубили новый сруб. Получился ладный барак. Тут тебе и жилье какое-никакое, тут тебе и столовка. Местные люди все равно сторонились, а приезжим – была бы крыша над головой. Тут баба и объявилась с девчонкой, стала на кухне работать. Места в новом прирубе мало, ну они и устроились в обгорелой части, все равно она была заколочена. Живут себе они там и живут, никому нет дела до них. Тем более, странные они какие-то были, не разговаривали. Немтыри одним словом. Но людской говор понимали. А меж собой, только глянут друг на друга пальцем ткнут куда и все им ясно. А крестились двумя пальцами. Староверы – одно слово. Ну, время идет девка растет, красившее становится. Мать стареет – дряхлеет. Война тут началась. Мужиков позабирали на фронта, бабы да ребятишки остались. Забросили этот участок, к лешему. Очень уж невезучий он был. А война затянулась, с верхов требуют лесоматериал. Вспомнили, снова стали отсюда бревна таскать, недалеко ведь. Но не пошло опять дело. То лошадь утопнет в болоте, то трактор, то одну бабу лесиной пробьет, то другую. Какие-то люди по ночам стали там разбойничать. Защиты ведь нет. Девок начали насильничать в лесосеках. Дурная в общем слава про эти места пошла. Энкэвэдэшники с ног сбились, дезертиров все ловили. Как до скита, до болота дошли, те как в воду ныряли. А может в болоте пропадали? – возник сыщик. Куда там? Через день – два, снова мародерство. Ну, никто сюда работать не идет – хоть убей! Бросили этот участок, барак подожгли и баста! Отписали- куда надо – уничтожен злодейский очаг. Ага, да не тут – то было! Сгорела только половина вновь пристроенного барака, а другая часть и скитская часть остались. Опять дождь помешал. Не хрен лезть не в свои сани! – открыл глаза Кабан и вновь закрыл. Все немо уставились на него. В общем обезлюдел этот край и баба с девкой куда – то подались. Ягодники и грибники эти места гиблые стороной обходили. Но стали замечать, дымком вроде попахивает у болота, хотя из оставшейся части скита никогда – никогда не шел дым. Потом пошли слухи – будто в этой округе какие – то люди шастают по ночам, и в женской одежде тоже. Откуда слухи – то, если люди в те места не ходили? – опять засомневался сыщик. Колька искоса поглядел на него: – Против народа не попрешь – любые рога обломаются. Война доказала. А еще есть такое – земля слухом пользуется. Ну, я тут не спорю – смутился сыщик. Вот я и говорю – продолжал Колька. – после войны к нам всякого народа нагнали, правого и виноватого. А жилья – то не всем досталось. Вот и определялись люди сами кто куда лишь бы крыша над головой была. И вот, в Горелой балке вновь появилась та баба с дочкой. Дочка уже взрослая стала. Сам видел. Нравится вижу она тебе, давай засватаем! – хихикнул Кабан. Ты уже хорошо засватал, лежи! – глянул на него Колька. Старуха еле ноги передвигала, потом слегла совсем, а девка ничего шустрая. А чем живут – никто не знает. Следов к скиту много видел, очевидно по ночам все шастает кто–то. Но шибко не интересовался. Кто пытался там что – то разведать или в болоте утоп, или пульку схлопотал. Такое там в общем место. А чего ему не заявили? – кивнул сыщик на участкового. А он знает, но туда ни ногой. Чиков сделал вид, что не слышит эту часть разговора. Там такие хозяйничают – кивнул Колька на Кабана. Сыщик тер переносицу и расстроено качал головой. А сейчас как действовать, такие снега? – печалился сыщик. Разведать сначала надо. Как? – сунулся вперед сыщик. Пока вы будете продираться через ельник, я на лыжах убегу по другую сторону бугра и выйду к скиту с другой стороны по краю болота. С двух сторон скит в клещи возьмем. Вы на поляну перед скитом выскакиваете и в скит, трактор на видном месте оставить надо. В ельнике нельзя, там каждая елка ловушкой может быть. Плоховато только одно – трактор сильно гремит, далеко его слышно. Колька снял рукавицу, вынул из – за пазухи бинокль и стал смотреть. Вот это и есть Горелая балка, повел он вниз. Смотри-ка, а тучи как там низко, – указывал вдаль охранник. Это не тучи, это с болота испарения. Газ выходит – пояснил Колька. Значит так, я иду левее этого ельника, вы прете прямо по нем и выезжаете на тот изгиб. В нем как раз и стоит барак. Не прозевайте вовремя сползти с бугра, а то прямо на крышу скита свалитесь. Это тебя касается, – кивнул он Максиму. Как увидишь громадный валун перед бугром, возьми чуть правее. Не уйдешь вправо – на крышу въедешь. История, – протянул Максим. Сыщик что – то зарисовал карандашом в планшете. Ну, я пошел, все поняли! И он спрыгнул в снег. Снег был выше колена. Сунул ноги в хомуты широких лыж – коротышек, Колька перехватив ружье наперевес, повилял – повилял по сторонам, потом ходко покатился и исчез из видимости наблюдавших за ним мужиков. Тьфу, ты, будто его и не было, одна лыжня осталась! Восторгались мужики. Гошка вытащил пистолет и привязал его на длинный шнурок к ремню. В снег уронишь, хрен найдешь! – констатировал он. А у меня нет шнурка – растерянно сверкал очками сыщик. Зубами помогай держать! – съехидничал Кабан. Лежи! – ткнул его охранник. Ну, что пора? – скомандовал Гошка. Значит так, посерьезнел сыщик. Максим на поляне перед бараком, метрах в двадцати останавливаешься. Мы с Гошей и тобой, кивнул он на охранника, бежим к бараку. Не кучей, а рассеянно. Васильич и Максим охраняют трактор и этого ублюдка. Ну – кА затяни ему покрепче веревки! Кабан недовольно засопел, и скривился: – Вяжи, не вяжи, а без, меня вам там нечего делать! Все поехали! – уселся удобней сыщик. Максим и завгар залезли в кабину и тотчас взревел мотор. Мать моя! – съежился Гошка, – мертвых подымет этот грохот! Гремя и лязгая гусеницами трактор рванулся вниз, по ельнику. Ельник был молодой и пушистый и особой преграды не представлял. Все напряженно смотрели вперед. Вдруг завгар ткнул Максима в бок и показал вперед. Вижу, вижу! – согласно закивал тот. Впереди чернел громадный валун, покрытый не менее громадной шапкой снега. Максим взял правее и буквально в ста метрах в ельнике затемнел сруб постройки. Это была часть настоящего скита, сохранившаяся от пожара. Бревна были толстые, почернелые, дальше пристройка была более светлая. От барака за угол метнулась черная человеческая фигура, потом показалась в пол роста вдали и исчезла. Очевидно, местность там была сильно под уклон. Давай, жми, уйдет ведь! – и Гошка яростно забарабанил ладошками по кабине. Максим понял это – как остановиться и резко остановился. Все сунулись на Кабана. Уйдет, ведь! – заорал Гошка и спрыгнул вниз, ухнув по пояс в снег. Следом вывалился сыщик, так они и барахтались мешая друг другу. Длинноногий охранник прямо с кузова перепрыгнул через них и оставляя после себя проторенную траншею кинулся в сторону убежавшего. Видя что они запаздывают Гошка крикнул ему: – к двери барака бежи, охраняй ее! Гошка с сыщиком более низкорослые с трудом продирались следом, размахивая пистолетами. Дверь барака приоткрылась и оттуда показалась растрепанная женская голова. Увидев вооруженных людей, она ойкнула и резко захлопнула дверь, громыхнув изнутри засовом. Охранник рванул дверь на себя и отлетев вместе с оторванной ручкой – скобой, сбил с ног запыхавшегося Гошку. Не поняв в чем дело, сыщик шедший сзади, увидев поверженных двоих людей, брякнулся плашмя в снег и не целясь выстрелил два раза в дверь. Охранник и Гошка раскорячившись лежали и не делали попытки встать, не понимая кто и откуда стрелял. Они стали расползаться в стороны, готовясь к бою. Прекратить стрельбу! Милиция! Открыть дверь! – надрывая глотку, орал Гошка. За дверью заголосила женщина и стала греметь засовом. Охранник в два прыжка прыгнул за дверь и только она немножко приоткрылась, резко рванул ее на себя. У порога стояла худая, та же растрепанная женщина и отчаянно голосила: Ой, господи, за что же нас? Ни в чем мы не виноватые! Выходи на улицу! – убедительно потряс пистолетом Гошка, поднимаясь. Мелко семеня ногами в каких – то опорках, женщина вышла наружу. Кто там еще? Выходи! Опять заревел он, держась за косяк и прижимаясь к срубу, потом ловко прыгнул за поленицу дров. А ма – ма – минька там! Пусть выходит! Хворая она лежит! Сильней заголосила она. Присмотревшись все увидели, что плачущая женщина – совсем молодая девка, просто плохо одетая и неприбранная. Кто еще? Выходи! – Есть кто еще? – Повторил Гошка. Некому более выходить, – дрожала девка. Ой, про немую Айсу забыла, но она не может выйти, у нее колода на ногах. Чего мелешь, какая колода? – разозлился Гошка. Смотри мне сучка! – пригрозил он ей. Пошто лаешься дяденька, истину перед богом молвлю! – выпрямившись, глядя в небо синими глазами, она медленно перекрестилась двуперстно. Староверка! – ахнул Гошка и уже не столь строго спросил. А у этой почему на ногах колода? Аспид ее в колоде держит, чтоб не убежала. А убежал туда вниз кто? Сатана, – не моргнув глазом ответила девка. Я тебя про человека спрашиваю, ты правду должна говорить. Молвить навет мне грех, в писании так писано. – отрешенно стучала она зубами. Ты мне по библии кончай мозги пудрить! – мы из милиции, ты должна правду отвечать! Вот я и ответствую истинно! – опять перекрестилась она, воздев глаза в небо. Сатана он, хуже Сатаны! – залилась слезами девка. Ты мне дурочку не городи, по совецки отвечай, молодая ты! А то писанием вздумала тут наводить тень! Не оскорбляй срамными словесами веру мою дяденька, неученая я, не училась нигде, и два года как сняла с меня маминька обет молчания. Хорошо хоть писание святое читать научила. Госпо – ди – и! ткнулась она в снег на колени. Ты, – ты встань; замерзнешь! – зазаикался Гошка. И подтолкнув ее в перед, почти вплотную за ней, шагнул за порог. Резко прыгнув в сторону он выбросил вперед руку с пистолетом, следом за ними заскочил сыщик и залег за бочку. Всем на пол! Лежать! Девка послушно брякнулась на пол. В прирубе был полумрак. Через два окна, в которых кое–где были стекла, а остальные части забиты тряпками и картонками еле проходил дневной свет. Где еще есть окна? Тихо спросил Гошка, тыкая ногу девки, какой – то палкой. Нету–ка, боле, – тотчас отозвалась она. А там что, где топится печь? А тамока маменька хворая лежит, да Айся рядом сидит. Точно? Видит бог, все так. Немного осмотревшись в полумраке они увидели, что находятся по всей вероятности в новом прирубе, захламленным всякой всячиной, бочками, разбитыми ящиками, разным тряпьем. Широкий вход в другую часть очевидно – старую сразу показывал громадную печь, которая топилась бросая огненные всполохи по темным стенам, увешанными старинными иконами. Печь весело потрескивала, попахивало дымком, готовящейся пищей. Ее зев был открыт, довольно высоко от пола на манер старинных русских глинобитных печей. Володя, а дым – то из печки куда уходит? – задал вдруг вопрос Гошка словно они и собрались сюда только чтобы узнать об этом. Так и я смотрю, – тотчас ответил сыщик. Над бараком ни трубы, ни дыма. И не сообразив ничего лучшего, он задал этот же вопрос девке легонько толкая ее в бок. Оглядев растерянное лицо Гошки, она уселась на полу и опять двуперстно перекрестилась, серьезно ответила: – в небеса, дяденька. К Богу. Видя свою промашку, сгоняя со своего лица мистическую гримасу от осознанного, он встал и осторожно стал осматривать все вокруг и шагнул в старый прируб. На топчане, у печи, на ворохе тряпья лежала седая старуха с выразительными глубоко запавшими глазами. Сухие костистые руки лежали поверх лоскутного одеяла. Рядом на низком табурете сидела молодая калмычка. Одна ее нога была «обута» в довольно толстый чурбак, очевидно из березы. Чурбак был толстый и тяжелый и двумя железными хомутами – полосами обнимал ее ногу в какой – то обуви, и замыкался замысловатыми гайками. Сыщик уже освоился в полумраке и журча фонариком – динамкой, внимательно осматривал уцелевшую часть скита. Освещение этой комнаты шло через дыру – отдушку, прорубленную в стене под самым потолком и на ночь задвигалась тяжелой доской. Все углы были в старинных иконах, почерневшие от копоти и времени. На дощатом кривом столике лежала раскрытая церковная книга старинной печати. Книга была очень ветхая с желтыми листами. Когда сыщик хотел полистать ее, старуха заохала одышисто засипела, выражая неудовольствие, а сидевшая калмычка замотала головой и замычала: Ыа – а, ыа – а! Сыщик тотчас отдернул руку, поняв, что это запрет. Свисающее одеяло с топчана касалось почти пола, он захотел посмотреть; – Что же там? Показывая пистолетом и журча фонариком, он сказал девке: – Ну–ка, отодвинься, мне посмотреть надо! Девка послушно поднялась и надсадно дыша, задергалась оттаскивая в сторону ногу с чурбаком. Широко раскрыв глаза сыщик смотрел на эту несуразную конструкцию и не мог сообразить ничего по этому поводу. Он участливо спросил: – Ногу поломала? Калмычка разразилась рыданиями, отрицательно замотала головой и что – то мычала. Она корчила гримасы, махала руками, показывала на дверь, непристойно хлопала себя между ног, в пах. Сыщик понял, что кто – то был виноват, что на ноге у нее красовалась колодка. Кандалы! Прожгла его мысль. Ты понимаешь меня, слышишь? Он показал на свои уши. Она тотчас согласно замотала головой. А почему не разговариваешь? Ыа-ы! промычала она разинув рот и пальцем тыкала туда, призывая посмотреть. То, что увидел сыщик, направив туда луч фонарика, помутило его сознание. У калмычки не было языка. У самой гортани ворочался черный, уродливый комок. На шее, под нижней челюстью виднелся огромный рваный шрам. Ты родилась так? Ыа-ы,ы! Отрицательно замотала она головой, и схватив с припечника большой нож – кесарь, которым очевидно кололи с поленьев лучины, замахала у своего лица. Тебе отрезали язык? – ужаснулся он. Ыа-ы-а! замахала она опять ножом и разрыдавшись застучала им по чурбаку на ноге. И колодку надели? Кто? Калмычка с ножом качнулась в сторону двери, ыкая и показывая руками, что это кто – то большой и толстый. Его нет здесь? – она замотала головой, указывая на дверь. Нож положи, успокойся! Она послушно положила его на место! Мы поможем тебе, не печалься! Старуха недовольно заохала. Опешивший Гошка, так и стоял столбом посреди прируба. Наконец он очнулся: – слышь, Семеныч, Кабанкова сюда надо! Давай, – вяло согласился он, что – то обдумывая. Растрепанная девка бессильно стояла, прислонившись к косяку широкого проема, теребя занавеску, которой он занавешивался, отделяя старую часть скита от новой пристройки. Гошка вышел, велел охраннику сбегать за угол барака, посмотреть: – Что там? Вскоре тот вернулся и доложил: – За углом никого, а дальше вниз уходит глубокая снежная траншея, по ней и убежал тот, кого видели. Ну, что там? – кричал с трактора завгар. Давай, Кабанкова сюда! Пусть Цынгиляев с охранником доставят его сюда, а ты Васильич, останься в кабине, трактор присмотри. Гошка то и дело заскакивал в барак и выбегал обратно, наблюдая как выгружают Кабана. Оказалось выгрузить бандита из кузова было не так – то просто. Он вцепился в проволоку, которая была привязана бочка с соляркой и ни в какую не хотел ее отпускать. Вот он барак, ищите, что хотите, А туда я не пойду! – рычал он. Пойдешь! – Хряснул его кулаком между глаз охранника. С помощью завгара они вывалили из кузова тяжелую тушу Кабана и поволокли его по снегу в барак. Завгар остался у трактора. Максим с охранником дотащили бандита до двери и распутав ему ноги стали заталкивать его вовнутрь. Неожиданно он поднялся на ноги и опершись плечом о косяк двери радостно осклабился! – ну, вот и я! Представление начинается! Иди, иди! Заталкивали его мужики в прируб. Михаил! – Ведешь наблюдение на улице, за трактором тоже, – приказал Гошка. Слушаюсь! – и охранник вышел на улицу. Во – во! – заржал Кабан, смотри трактор убежит! Кабан по хозяйски уселся на лавке и обстукивал валенки от снега. Увидев его, девка мышкой юркнула за печку к матери и что – то зашептала ей на ухо, дав какой – то знак и калмычке. Та блеснув глазками как – то боком, хватаясь за стены и косяк проема быстро потащила свою колодку. Увидев Кабана, который нагнув голову исподлобья смотрел на нее и криво усмехался, калмычка быстро схватила полено, и ыкнув приложилась к его голове раз и другой. Ты чего это? Уберите ее, она бешеная! – задергался он на лавке. После очередного увесистого удара по уху, он свалился с лавки лицом вниз, судорожно поводя пальцами связанных за спиной рук. Гоша! Убери ее, затюкает она его! – Кричал сыщик стоя на колене и выискивая что – то под старухиным топчаном. Такой прыти от калмычки никто не ожидал. А она, хрипя и ыкая все размахивала поленом, колотя Кабана по спине и заднице. Стой, стой! – никак не мог подступиться к ней Гошка. Наконец, изловчившись он обхватил ее сзади и оттащил от поверженного бандита. Тот не подавал признаков жизни. Закрыв лицо руками, в углу рыдала, издавая булькающие звуки калмычка. Гошка заглядывал в лицо Кабана, потом позвал сыщика и они вдвоем посадили Кабана на полу прислонив к лавке. Ухайдокала она его! – Ругался Гошка. Он ведь основной вещьдок. Одыбается – и сыщик похлопал Кабана по щекам. У того задрожали веки и он замычал. Снежку ему за шиворот надо, – и Гошка выскочив за дверь, тут же в принес в пригоршнях снега. Приложив ком снега к кровоточащему уху, Гошка сунул ему снега и за шиворот. Кабан закряхтел и открыл глаза. Зачем мочишь снегом и так холодно! – запротестовал он. Ишь, ты, то сдыхал, а тут условия ставит! – ласково оглядывал его Гошка. Сними браслеты начальник убьет ведь она меня! – Обойдешься, ничего еще ласковее – отвечал ему тот. Есть за что значит – убить тебя, коль так боишься! Сейчас отдохнет калмычка, снова пущу ее на тебя. Пусть долбит. Нет, нет! Не имеете права, жаловаться буду! Ага, на том свете. – съехидничал сыщик. Язык ты ей обрезал и в кандалы заковал? А теперь в кусты? Нет, это не я резал, это все Длинный! – задергался он, заваливаясь на пол, пряча голову под лавку. Сквозь приоткрытую дверь, Гошка крикнул: – Цынгиляев, иди–ка сюда, помоги вытащить эту тушу из – под лавки! Максим, стоявший за дверью с охранником тут же, зашел и нерешительно остановился, привыкая к полумраку. Максим, вон твоя землячка, иди побеседуй с ней и не пускай ее сюда, а то она убьет этого ирода. Да, да не пускай ее! – заныл под лавкой Кабан. Максим приглядываясь, шагнул в угол, где сидела калмычка. Опустившись на корточки перед ней, он дотронулся до ее плеча. Она подняла от колен заплаканное лицо и заыкав, разразилась еще большими рыданиями. Чи хальм? (Ты калмычка?) – спросил он ее. Она согласно закивала головой. Сэн, сэн! (Хорошо, хорошо!) Мэндуть! (Здравствуй!) Она в ответ что – то заыкала, показывая себе в рот. Нанд медгден уга. (Я не понял). – растерялся Максим – оглядываясь и наткнулся взглядом на синеглазую девку. Она не может говорить, у нее нет языка – громким шепотом сообщила девка. Как? – еще больше растерялся Максим. Старуха гневно заохала и схватила ее за волосы. Девка послушно опустилась на колени и стала целовать матери руки. Прости, меня мамынька, ради бога! Земно кланялась она. Старуха очевидно устала дергать ее за волосы и девка поднялась с пола и долго застывшим взглядом глядела на иконы, осеняя себя двуперстным крестом и шепча молитву. А по-русски она понимает? Обратился опять к девке Максим. Понимает и даже писать меня учила. Я буду говорить по-русски, может она поможет в нашем разговоре – сказал он калмычке, кивнув на девку. Хорошо? Калмычка согласно кивнула головой, уже немного успокоившись. Как ее зовут? Айса. Откуда она не знаешь? От бога она, как и все мы рабы божьи. Хорошо, это так. А не говорила, то есть на писала откуда она родом? Неведомо мне дяденька. Ну, ладно. А что это у нее на ноге? А Аспид замкнул ее ногу чтобы она не убежала. Почему? Для утех он ее здесь держит, мне стыдобно молыть об этом. Пусть Аспид сам расскажет, и она ткнула рукой в сторону Кабана. А что с языком у нее не знаешь? Ой, неведомо мне, рабе божьей, Аспида и Сатану об этом спрашивайте! – залилась она слезами и стала опять креститься. Старуха на топчане заохала, грозно сверкала глазами на дочку. Видно было, что недовольна была рассказами дочери. А где этот Сатана? Убег в нети. Как услышали мы грохот, думали – слава тебе Господи, ниспослал ты на нас наконец кончину света. Ан нет! Тлахтур это пригремел. Так, – размышлял Максим. Так этот Кабан, и есть Аспид? Оглянувшись на мать, девка тайком кивнула головой. Айса что – то горячо ыкала, гримасничала лицом, хлопала ладошами по чурбаку на ноге и показывала в сторону прируба, где находился сыщик, Гошка и Кабан. Что она хочет? Оглянулся Максим на девку. Та отошла от матери подальше и затравленно оглядываясь на нее, зашептала: Чурбак она просит снять с ноги, а ключ – то у Аспида, и она глазами показала на Кабана. Максим поднялся и подошел к Участковому: – Георгий Иванович, у этого Аспида ключ от чурбака, которым он заковал ногу девке, и он пнул Кабана в брюхо. Цынгиляев, ты это брось! Не самовольничать! – оттолкнул он его от Кабана. Убить его мало! – рвался к нему Максим. Пойми сам бы я его убил, да пока нельзя! – Краснел лицом на него Гошка. Понял, морда калмыцкая? Под охраной закона я! Как это? Неприкосновенный я! Важный для государства человек! – Захохотал Кабан, садясь на полу. Заткнись! А то сейчас твоей же портянкой кляп тебе вгоню в рот! – рассердился сыщик. Не имеете права! Молчать! – рявкнул сыщик. Кабан съежился и замолчал. Старуха и девка – приглядывают за калмычкой, они многое должны знать, на правах старожилов, – продолжал Максим. Ой, не виноватые мы! – вывалилась на середину пола из – за печи девка и поползла на коленях в угол с иконами. Это он – Аспид с Сатаной заставляли нас с маминькой караулить ее и прятать разную потребу и узорочье! А если говорят, убежит она, то будут насильничать нас. Убегала она однова, так маминьку снасильничали, лежит с тех пор горемычная! – зарыдала она сильнее. А я в болоте схоронилась, есть там место ни для кого недоступное. С голоду чуть не сгибла, клюковкой пробавлялась токо. Да скоро поймали ее, опять сюда привели и ногу еще большим чурбаком заковали. А где ключ от чурбака? А у Аспида. Нет у него ничего – обыскивали мы его. Девка все еще стоя на коленях нерешительно посматривала на мать. Старуха тоже изредка посматривала на дочь испепеляя ее такими же синими глазами. Мамынька, прости меня Бога ради, не могу я молчать и хранить тяжкую тайну! Ключ Аспид положил под изголовье мамыньки и приказал хранить, пригрозил убивством. Гад он ползучий! Завизжала девка. Согласно заыкала и закивала головой и калмычка. Кабан отвернулся, и готов был опять спрятать голову под лавку. А как зовут тебя? – спросил сыщик. Девка опешила и зашарила глазами по стенам. Раба божья я, а эти и кто бывает здесь, кличут меня как хотят, а больше – Эй! Мать – то как зовет? А мамынька уже двадцать лет обет молчания держит, ни разу от нее словечка не слыхивала. Как родилась я стало быть не по воле божьей, а по случаю насилия над ней вот этим! – И завизжав она кинулась к сидящему на полу Кабану с кочергой. Сыщик преградил ей путь. А он и меня грозится снасильничать. А так – то Фисой нареченная я, да имячко – то свое никогда не слыхивала от ма – мы – ы- ньки! – заголосила она. А откуда знаешь, что тебя Фисой зовут? А на богослужениях святой отец Онуфрий – за здравицу мое имячко произносит. А где отец Онуфрий сейчас? Допытывался сыщик. А неведомо мне дяденьки и не можно мне об этом молыть. – поясно поклонилась она всем в пояс. Старуха буквально бесилась на топчане. Прости меня Господи! За грехи мои! Бухнулась она опять колени, потом встала и подошла к Айсе и присела на что – то около нее. А вот тот кто убежал кто он все – таки? – опять спросил ее сыщик. Сатана он, сказывала я вам. А почему он убежал? Грехов много на нем, душ загубленных. Да и бумагу потаенную хранилища скитского узорочья у мамыньки отобрал. Душил ее, грозился в болоте утопить, да не успел, тут тлахтур загремел. Испужался и ноги унес. Он бы и нас загубил с Айсой, да времечка у него не хватило. Многих они с Аспидом в болото поспущали, невинных. Царствие им небесное! – закрестилась и заплакала опять Фиса. Врет она все! – Она сумасшедшая! – заколыхался Кабан. Я сам все драгоценности сдам! Заявляю об этом! Никто их кроме меня не найдет. А тот кто убежал, он Сявка, бестолковый, он не разберется в бумаге! Я вас сюда привел и еще раньше заявлял о драгоценностях. Я, я первый! Уже катался в истерике Кабан. Значит где – то есть хранилище, в котором хранятся драгоценности, так? – допытывался сыщик. Знамо, дяденька, есть! А где это, не знаешь? Неведомо мне, запамятовала по малолетству. А ты знала? А как же? Бывала даже там. Токо маленькой совсем девочкой с отцом Онуфрием. Подземное царство там. И как говорил отец Онуфрий: – в невинном детстве токо можно показать это лалы и узорочья, чтобы всю жизнь они мерещились и светили как звезды на небе. – мечтательно закатила она глаза. Вот видишь, начальник! – Она полоумная, ничего не знает! Тайну спрятанных драгоценностей знаю только я и сдам их государству для восстановления народного хозяйства. Пиши протокол! Ишь, как заговорил! – Сыщик стал тихонько совещаться с Гошкой. Тем временем Максим трудился над снятием колодки с ноги калмычки. Хитроумные гайки можно было отвернуть только специальным ключом, который Фиса, взяла из – под подушки матери после долгих убеждений. Калмычка внимательно наблюдала за действиями Максима. И как только он раздвинул с ноги половинки чурбака в стороны, стала яростно тереть ладонями высвобожденную ногу. Потом выхватила ключ из рук Максима, и отворив дверь швырнула далеко его в снег. Да ты, что? Ведь это важный вещьдок, – спохватился Чиков. Но было уже поздно. Калмычка что – то заыкала, замахала руками и мгновенно схватив чурбан – колодку запустила его в Кабана. Только чудом это тяжелое сооружение не раздробило ему голову, зацепившись скобой – хомутом за потолочную подпорку. Ты мне это брось, а то сейчас наручники тебе одену! – и Гошка убедительно потряс ими. Оттеснив ее к старухе велел здесь сидеть. А Кабан, оставленный без внимания на какие – то секунды, вдруг прытко вскочил, и шибанув плечом дверь, попытался выскочить наружу. И выскочил бы, но Максим успел подставить ему подножку и он всей тушей брякнулся на порог. Помешали связанные сзади руки, а то неизвестно чтобы было. За дверью прижатый к стене охал охранник. Потирая ушибленный лоб, он сконфуженно вылез из – за двери и так рванул Кабана за голову, затаскивая его назад, что тот дико закричал: Сколько можно терпеть эту падаль?, швырнул он его на пол и вышел из барака. Нервно вихляясь и помахивая пистолетом к нему подошел сыщик и согнувшись ткнул пистолетом в шею: – Или ты показываешь тайник, или продырявлю тебе башку – при попытке к бегству. Все! – терпение возиться с тобой кончилось! Ты, что начальник? – Наливался краснотой, таращил тот глаза от натуги. Конечно покажу! Где? – надавил ему дулом сыщик сильнее на шею. Под старухиным топчаном люк, – хрипел Кабан. Больно! Нету там никакого люка, сочиняешь! – давил еще с большей злостью сыщик. Только сейчас сам проверял! Хорошенько надо смотреть, на то он и тайник – хрипел Кабан. Покараульте его! Крикнул он Гошке и Максиму, и отогнав Айсу и Фису от старухи вновь стал журчать фонариком под топчаном. Вооружившись кочергой, сыщик разгребал разный хлам на полу и действительно увидел, очертания квадратного люка, щели которого были занесены пылью и грязью. Очевидно, люк не открывался давно. Георгий Иванович давай – ка Максима мне на подмогу, а сам не спускай глаз с этого бандита. Отодвигаем топчан в сторону – скомандывал он. Недовольно охающую старуху вместе с топчаном оттащили от печки, в противоположную сторону. Старухино ложе было очень тяжелое, хотя она сама была иссохшая, малого веса. Потом топчан проверим, из камня он что – ли? – отдувался сыщик. А может золотом набит? – пошутил Максим. Сыщик ногами отгребал мусор с нужного места, потом какой-то тряпкой, подмел с него пыль. Тыкая в пазы кочергой, он пытался подцепить доски для поднятия люка, но тщетно. Темно тут, да и чем – то подцепить покрепче бы надо. Фонариком журчал уже Максим, а сыщик обеими руками, трудился кочергой, пока ее не согнул. Чем вы тут освещаетесь, или как кроты в темени живете?, – обратился он к девке. Чичас, – ответила она и подпалив в печке смолистую, толстую лучину воткнула ее на припечнике. Запахло дымом, но стало светло. Ну, вот другое дело, – заковырял по щелям снова сыщик. Топор или ломик надо. Есть у вас? Нетука туточки, на улице колун есть, – по детски хлопала глазами девка. Начальник без меня у вас ничего не выйдет, не ту доску тронешь, все в тартарары провалится вместе с тобой, со мной и со всеми красавицами! – захохотал пришедший в себя Кабан. Тут хитрушка, начальник, умными людьми придумана, не всем дано ее разгадать. А ты, выходит можешь? – Недоверчиво протянул сыщик. Ты нет, а я могу! – с вызовом заворочался Кабан и сел на пол. Давай разгадывай, может жизнь себе этим купишь. Да если бы не жизнь на кой хрен я бы тут с вами возился? Ишь ты, не мы значит с тобой возимся, а ты значит! – засмеялся сыщик. Снять браслеты с меня придется, иначе впустую вы сюда приехали. Люк вам не открыть! Это скит, понимаешь начальник? Он любую осаду может выдержать, и в то же время может в момент разрушиться. Ну, что Георгий Иванович? Снимай с него наручники! – ответил тот. Сыщик достал ключ, отомкнул наручники и прицепил себе на пояс. Кабан долго растирал руки, кряхтя поднялся и к ужасу девок подошел к печке. Не обращая внимания на два пистолета наведенные на него он по хозяйски осмотрел люк, даже попрыгал на нем и стал шарить ладонями по потрескавшейся стене печки. Ты кончай руки греть, делом занимайся!, – Гошка предусмотрительно закинул за печку нож – кесарь, лежащий на припечке, на который посматривал Кабан. Топор и ломик надо! Водит он нас за нос. Максим, иди к трактору возьми их! – возник опять Гошка. Ничего не надо! Спокойно простукивал стенку печки ребром ладони Кабан. Потрескавшаяся штукатурка печки, когда – то забеленная известью, теперь была серая от грязи и довольно легко стала осыпаться, обнажая красные кирпичи и широкую щель, идущую строго вниз к полу. Щель была замазана глиной потрескавшейся на небольшие кусочки, высохшими со временем до каменистой плотности, которые он стал вынимать. Под кусочками глины обнаружилась ржавая железная рукоятка, идущая куда – то под пол. Гошка сразу насторожился и отошел от Кабана на несколько шагов, заткнув собой дверной проем в новый прируб, держа наготове пистолет. Сыщик близоруко щурясь сквозь очки, согнувшись всматривался в щель которую ковырял Кабан. Его пистолет был на уровне груди Кабана. Загораживая собой девок и старуху, с согнутой кочергой и фонариком стоял Максим. Семеныч, а не накинуть ли ему на ноги веревочную петлю? – спросил он сыщика. А куда ему бежать? – отгонял он второй рукой идущую пыль от печи. Шлепнем в случае чего и точка. А шлепалка – то выросла? – усмехнулся Кабан. Ничего, узнаешь, – отмахнулся сыщик. Очистив от глины до пола, Кабан взялся за рукоятку и краснея от натуги стал тянуть ее на себя. Послышался скрежет, рукоятка из щели выходила медленно и с большим трудом. Но силы у Кабана было не занимать. Он пыхтел и ахал, упершись одной ногой в печку, вторая нога стояла на люке. Сыщик оглянулся на Максима: – как только люк начнет приподниматься сунь туда полено, чтобы он не захлопнулся. Хорошо. Дальше мы откроем сами. Как скажешь начальник! – выдохнул Кабан. Ты с люка – то сойди а то пудов восемь сам весишь. Вот только рукоятку дотяну донизу и сойду, еще ведь кое – что сделать надо, чтобы он открылся, по свойски ответил он. Помочь? – участливо спросил Гошка, видя что он устал. Не, тутя сам справлюсь, дальше помогать придется. Что произошло в следующую секунду, вспомнить впоследствии никто не мог. Кабан вдруг резко надавил на рукоятку, люк моментально провалился вниз, увлекая за собой грузную его тушу. Внизу что – то тяжеловесно загремело, заскрипело, задвигалось, задрожал пол скита. Завизжали от страха девки. Может с секунду, а может меньше из люка еще была видна голова и рука Кабана, державшая рукоятку. Потом она исчезла, рукоятка молниеносно вынырнула назад хлестко ударив о щель печки и одновременно с ней гулко захлопнулся люк, став на место, взметнув облако пыли. Стой! Ах, ты! И Гошка дважды выстрелил в люк. Сыщик в оцепенении смотрел то на люк, то на свой пистолет. Максим с поленом в руках кинулся к люку, подпрыгивая на нем пытался собственным весом, создать щель, чтобы сунуть туда полено.