Главное было то, что в кабине он был один. Может на сиденье кто лежит или в кузове? Содержимого кузова не было видно, кабина была намного выше. Изредка виднелась в задке кузова подпрыгивающая бочка когда морда трактора ныряла в очередную яму. Вроде один! – напрягся зрением Колька, держа в одной руке ружье. Высовываться из-за ствола дерева он уже не стал, боясь быть замеченным и сосредоточенно смотрел вниз. Вот уже правая гусеница зацепила у корня сосну, а другой вгрызлась в мерзлую желтизну обрыва. Натужно заревев кэтэшка заерзала на месте, протискиваясь между деревом и обрывом. Сосна задрожала, посыпалась хвоя, снег, едкий дым из трубы, душил дыхание и слезил глаза. Снежный ком с веток гулко упал на верх кабины и посыпался в кузов. И как только кузов оказался под ногами у Кольки, он по кошачьи мягко вместе с осыпающимся с веток снегом прыгнул в кузов и растянулся на мешках и ящиках. Еще прыгая, он увидел: – в кузове людей не было. Рев мотора и дикий крик тракториста, шлепающиеся комья снега с дерева на Кольку, подействовали на Кольку угнетающе. А в кабине, перекрывая рев мотора зверел угонщик: – Давай, давай, падла, в гроб твою мать! – Поощрял он кэтэшку. Трактор буквально по сантиметру лез вверх, в тесном проходе. Изорванная траками гусеницы сосна уже не дрожала, а щербатилась смолистым боком, с валяющимися вокруг щепками. Другая гусеница елозила по обледенелому боку обрыва и никак не могла найти опору, чтобы протолкнуть трактор дальше. Накрытый снежным слоем и хвоей, Колька чуть приподнял голову и увидел, как из кабины высунулась голова тракториста. Потное перекошенное от злобы лицо было опущено вниз, наблюдавшее за бешено крутящейся в холостую гусеницей. Э-э, в рот, в нос! – взревел Кабан(а это был он) и откатил трактор назад. Ну, давай! Взревел опять он и рванул в неподдающийся проход. Трактор стукнулся о сосну, потом об обрыв и дернувшись влево – вправо, как пробка из шампанского, выскочил на свободу. А, сука, то-то! Радостно завизжал Кабан и трактор побежал быстрее, выскочив на довольно ровную местность. Колька зорко поглядывал на дорогу, по которой кэтэшка бежала без натуги, звонко гремя траками. Кабан бесновался от радости и орал песню: – Мы смело в бой на власть Советов, и даже не умрем в борьбе за это! Ишь ты! – дивился Колька нахальности Кабана. Да тебе только за искаженную эту песню – десяток лет тюряги полагается. Ниче-ниче, сейчас мы тебе поможем вспомнить правильные слова песни, – оскорбился он, – поглядывая почему-то на выхлопную трубу, от которой исходил противный запах от таявшего на ней снега. Заднее стекло и крыша кабины были завалены свалившимся снегом с сосны и поэтому видеть что происходило внутри кабины не было никакой возможности. Ясно было одно: – Кабан ликовал, празднуя победу. Глянув вперед, Колька ужаснулся: – кэтэшка бежала уже по снежной целине свернув вправо от прежней колеи: – В тайгу метит, где-то там настоящий, действующий скит есть. Потом его оттуда не выкуришь! И резво вскочив на колени, он быстро снял из-за спины свой тощий вещьмешок, ружье и лыжи. Скатав в трубочку мешковинный чехол ружья, одев рукавицы, он быстро метнулся к выхлопной трубе, заткнул ее. Несколько секунд трактор со сбоями еще поработал, пробежал по инерции метр-другой и остановился, мотор заглох. Наступила мертвая тишина, в которой раздался гневный голос Кабана: – Растуды тебя! Неужто горючка закончилась? И пожурчав немного пускачем и не заведясь, он громыхнув дверцой кабины, вылез на гусеницу. А ну-ка, посмотрим чего там у тебя в требухе! – И загремев складным жалюзи – капотом, он открыл одну боковину мотора. Слышь, не надо ничего смотреть, все исправно! – спокойно сказал Колька стоя в полный рост в кузове, и держа ружье нацеленное на него. Тот неуклюже переступая по тракам гусеницы так в полусогнутом положении и повернулся к Кольке. Вытаращив глаза от изумления, раскрыв рот и дрожа нижней челюстью, Кабан пролепетал, тыча пальцем в мотор: – Дык не за-в-водится! – Ничего, Кабан, заведем и доставим тебя куда надо. Ну – кА, руки назад! – скомандовал Колька. А-а-а! – заверещал Кабан словно заяц и быстро спрыгнул с гусеницы, спрятался впереди Кабины. А, ну, вылазь, стрелять буду!, выпрыгнул из кузова Колька на гусеницу. Кабан сквозь глубокий снег ломанулся к ближайшей пушистой елке, потом к другой, третьей. Слышь Кабан, снег глубокий, далеко не уйдешь!, – Но тот продолжал перебегать от елки к елке, стремясь убежать в чащу к большим деревьям. Среди больших деревьев трактором не проедешь, да и где- то тут невдалеке барсучьи пещеры. Уйдет туда! Пропало тогда дело! – Заволновался Колька. А может там и подземный ход есть! Кабан если ты не хочешь, чтобы я тебе пустил пулю в лоб, то раздавлю трактором как лягушку! Молчавший до этого времени Кабан вдруг выскочил, из-за елки и ехидно огрызнулся: – Дави, давай! И оскалившись, он хлопнул кулаком одной руки по сгибу локтя другой: – Вот тебе! – и тяжело переваливаясь побрел между елок. Уйдет, как пить дать! И Колька с ружьем заскочил в кабину трактора. Крутанув раз-другой пускачом, он чертыхнулся, вспомнив, что заткнута выхлопная труба и перемахнув в кузов, стал вытаскивать кляп из трубы. А на полянке плясал Кабан и издевательски кричал: – Завелся, сука? Погоди я тебе сам кишки выпущу! Я колеса твоей кэтэшке проколол, воздух выпустил! Ха-ха-ха! Уже истерически орал он. Щас я тебе, мозги промою! – гасил в снегу, вытащенный из трубы чехол Колька. Зайдя опять в кабину, он уселся поудобней и крутанув подольше пускачом заревел мотором, да так, что от испуга Кабан попятившись назад, упал задницей в снег и замер от ужаса. Трактор резво рванул в его сторону, вскочил и пустился наутек и Кабан. А Колька давил и давил на газ, и в считанные секунды, подминая под себя мелколесье, кэтэшка резко остановилась, около Кабана пластом лежащего в глубоком снегу и разевающего рот как рыба. Ну, говорил я тебе, что раздавлю как лягушку? Кабан забарахтался в снегу, сел и вытирая мокрое лицо шапкой, вместе с ней поднял руки вверх: – Пощади! Не дави! Нет голубчик, за все что ты натворил раздавлю и кишки на гусеницы намотаю! – Стоял на гусенице Колька с ружьем. А-а-а! – заверещал Кабан и спотыкаясь пустился опять бежать. Колька не спеша поехал следом. Метров через двадцать Кабан в изнеможении упал лицом вниз, растопырив по сторонам руки. Взяв ружье наизготовку, Колька вылез из кабины и размотав с пояса веревку подошел к лежащему. Долбанув прикладом его по заднице, отчего тот дернулся и попытался вскочить на ноги, Колька дулом ружья ткнул ему в затылок и снова уложил его в прежнее положение. Учти, дернешься, стреляю без предупреждения, а заряжено жаканом, разнесет башку вдребезги! – Понял, скотина? Понял, Коля, понял, пощади! – сипел Кабан. Колька накинул петлю веревки ему на шею и дернув правую руку его назад, заломил и замотал ее, завязал узлом. Потом веревку пропустил между его ног и натянул ее, взяв за другой конец, отошел от Кабана метра на три. А теперь вставай! Ну, кому сказал? Коля, милый не надо меня вешать! – встал на колени Кабан. Вставай, в камере тебя повесят, не хочу руки о тебя марать! Ага, ага! Пусть судят меня, раз я виноват! Хрипел Кабан вставая. Давай иди к трактору, лезь в кузов! Шел Колька в стороне от него, одной рукой держа ружье, а другой веревку. Дык как же лезть, руки-то на привязи и на шее петля? Страдальчески морщился он. Колька ослабил веревку. Кабан залез на гусеницу трактора и свободной рукой уцепившись за кузов, перевалился туда. Тут же в его руке оказался топор и он замахнулся им для броска в Кольку. Что есть силы Колька дернул за веревку. Веревка натянулась, заломленная рука Кабана подтянулась к затылку, петля на шее затянулась туже. Душераздирающий крик Кабана от резкой боли, выпавший из рук топор, Яростное пыхтение Кольки, крепко держащего веревки, все слилось в один бормочащий звук, вместе с рокотом трактора, работающего на холостых оборотах. Подтягиваясь как альпинист на восхождении на высоту по натянутой веревке, Колька вскочил на гусеницу и что есть силы огрел прикладом Кабана по спине. Тот лежал не шевелясь. Неужто задавил? – Забеспокоился он, заскакивая в кузов. Лицо Кабана было сине-малиновым, на губах пенилась слюна. Быстро ослабив петлю, Колька похлопал его по щекам, веки Кабана задрожали. Фу-у, живой! – успокоился Колька. Ну-ка, давай-ка сюда на прежнее место! – И он, подтащив его к бочке с горючим, посадил его к ней спиной и обмотал веревкой, предварительно скрутив руки назад. Пока очухаешься, пока сообразишь, глядишь и до места доедем. Подумав секунду-другую, он собрал из кузова топор, лом и кувалду, и занес в кабину. Ну, дыши свежим воздухом! – ухмыльнулся он и рванул рычагами покатил по старой колее. Через несколько минут он услышал душераздирающий крик Кабана. Колька остановился, выскочил на гусеницу. Ну! Чего тебе? Очухался? – недовольно спросил он. Слышь, Колян, как-то совсем по-простому заговорил Кабан. Возьми все это, – кивнул он на мешки и ящики, – отпусти меня! Тебе и твоим внукам на всю жизнь хватит. А я и так все взял, не спрашивая тебя! И еще тебя в придачу привезу – захохотал Колька. Колян, не понимаешь ты! Я добровольно отдаю тебе все это по-корешовски. Отпусти меня! Знаешь, Кабан, на всем этом, – Колька ткнул рукой на мешки и ящики – кровь людская, загубленные жизни. Эти вещи нельзя держать напоказ в доме, их можно только держать в тайниках и музеях. А может правильнее было бы вернуть их владельцам, но ты загубил их. Зачем иметь столько награбленного? И ты хотел иметь еще больше. Ты стал скотом-убийцей и вором. Ты не живешь с людьми. Ты их уничтожаешь. Тебе нет прощения. А теперь скажи: – Где Убогий? Какой Убогий? Притворно скорчил гримасу Кабан. А тот, кто тебе вынес из подземелья все эти ценности?, – пояснил Колька. А-а, Пашка-дурачок! – Сообразил Кабан, что связанный Убогий – дело рук Кольки. Там же, зачем он мне? – скривил он губы Живой? – напрягся Колька. Откуда я знаю? Кто его связывал должен лучше меня знать! Ну хорошо. Сейчас вернемся туда и сообразим че делать с лишними свидетелями. Во-во, Колян! Я это еще раньше тебя сообразил. Стукнул его легонько по башке, а в болото не успел сунуть, а надо было бы. Сдуру-то и развязал его сначала. Хоть зимой, хоть летом сам знаешь. Ходу оттуда нет. Ладно поехали, подумаю я над твоим предложением, – очищал заднее стекло от снега Колька. Сговоримся с тобой Колян, сговоримся брызгал слюной Кабан. Развяжи меня, рук не чую. Ничего, посиди пока так! И Колька залез в кабину, погнал трактор по старой колее к бараку – скиту. Куда ты! Колян! Разворачивайся! Не вези меня к мусорам! Уже выл по-волчьи Кабан, стукаясь головой о бочку. У-у, сука, продался мусорам! Убью! – истерически орал он. Колька гнал кэтэшку на предельной скорости, и ежеминутно оглядывался в кузов через заднее стекло. Дежуривший у барака охранник и Максим почти разом услышали рокот трактора. Мишка открыл дверь барака и не заходя в него крикнул: – Товарищ капитан, какой-то трактор сюда подходит! Сыщик нахлобучил шапку и выскочил на улицу, следом застегивая полушубок побежал Гошка. Он махнул пистолетом сыщику: – давай за поленницу! – А сам побежал за угол барака. Максима и Мишку послал залечь за большой елкой. Трактор приближался. И вскоре все узнали свою кэтэшку, которая резко остановилась на прежнем месте, до угона. Из кабины вылез раскрасневшийся Колька с ружьем наперевес и внимательно оглядел поляну перед бараком-скитом. Тихо, никого. Какое-то сомнение закрылось в его душу и он снова юркнул в кабину. Поняв, что Колька с недоверием отнесся к тишине возле барака, Гошка сильно забеспокоился: Чего доброго еще укатит в село, а тут паши потом снега, на своих двоих. И он смело вышел из-за угла барака, и замахал пистолетом: – Коля мы здесь! Ты один или под дулом? Увидев Чикова, Николай облегченно вздохнул и вышел из кабины. Вышли из своих укрытий и все остальные и стали подходить к трактору. Максим первый увидел, что к бочке кто-то привязан. Трофей вернул? Ага, заулыбался Колька. Смотрите, чего еще привез! – и он стал развязывать мешки. Мать честная! – изумлялись мужики, стоя на гусеницах разглядывая содержимое мешков и ящиков. Клад! Да!, – крутил головой сыщик, тут добра на миллионы, без экспертизы ясно. Вот я и говорю: – добровольно сдаю все это государству при свидетелях; – поднял голову Кабан. Воскрес значит? Провалился под землю и удрал? А за это можно и расстрелять как при попытке к бегству. Дык откуда я знал, что мог провалиться?, – юлил Кабан. А кто завгара колом по башке огрел и трактор угнал? Никого я не бил, а вышел из подземелья на свет божий, смотрю трактор стоит, ну я и поехал за всем этим. Обещал же сдать ценности государству? Обещал, вот и сдаю. Ишь ты! Подвел под конституцию, съязвил сыщик. Васильич! Идика сюда! – Позвал Гошка вышедшего из барака завгара. Тот шатаясь подошел и морщась произнес: – В скиту под полом чего- то неладное творится, гремит, ходуном пол ходит. Да хрен с ним – полом, голова у тебя кружится, вот и кажется такое. Не-е, там че-то творится, опять сморщился он, держась за затылок. Ты, вот че скажи Васильич! Эта морда, колом тебя перекрестила? Может и эта, глаз-то на затылке у меня нет. Вот-вот, видишь, начальник, не признает он меня! Задергался Кабан. Руки развяжите, отмерзнут они у меня, уже не чую их! Ага, щас, пожалеем! Сколько из-за тебя гада бед люди получили? Один раз в году выходной дали и то из-за тебя опять же не получилось отдохнуть. Пристрелить тебя гада мало! – трясся Гошка, потрясая пистолетом. Кабан сник. Молчал. Да пристрелить – то его действительно мало, его на суд людям нужно показать, – встрял Максим. Землячке моей, которая немая, ведь он устроил крепостное право. Колодку на ногу одел и язык обрезал. Ведь она грамотная, читать и писать умеет по русски. Объяснились мы с ней кое-как. Она не глухонемая, все слышит, а сказать не может ничего. Была свидетельницей какого-то страшного преступления этого изверга. И вот так он с ней обошелся. Ты не врешь? Помертвел губами Гошка, и нехорошо задергал головой. Успокойся, Гоша! – взял его за плечо сыщик. Бля, на моем участке пещерные староверы, махровые бандиты! Чтоб он провалился этот скит! Наступила неловкая пауза. Все молчали. Картину отчаяния разрядила вышедшая на улицу растрепанная Фиса. В легком, драном платьишке, в опорках на босу ногу, она никак не вписывалась в зимний пейзаж. Воздев руки к небу, округлив синие глаза, она шла к трактору и выкрикивала: – Дяденьки, не оставляйте меня! Мамыньку хоронить надо! Айса теперь точно уйдет. А Сатана вернулся, под полом, чего-то вытворяет, кричит, узнала я его. Гремит все, кабы пол не провалился! Все устремили свои взгляды через голову Фисы. В дверях стояла испуганная калмычка, махала руками, строила гримасы, и что-то ыыкала. Вдруг огромная шапка снега покрывавшая скит и пристроенный к нему барак, сливавшаяся со снегом бугра, отломилась и стала съезжать с крыши. Калмычка отчаянно завизжала, заглянула зачем-то вовнутрь и выскочила за порог, пустилась бежать к поленнице дров. Лавина снега, набирая все большую скорость, ухнула вниз заполнив собою все пространство до поленницы, взметнув вокруг снежную пыль. Калмычка на миг пропала из вида в снежной круговерти, краем захватившей ее. Она как-то кувырком выкатилась из снежной глыбы и не разбирая дороги, проваливаясь в глубоком снегу кинулась к ельнику. Максим наперерез кинулся к ней и перехватил ее. Она также была полураздета, вся в снегу и отчаянно дрыгвлась, пока он нес ее к трактору, говоря что-то по калмыцки. Скинув с себя фуфайку он накинул на нее. Скит мелко дрожал. Его крыша уже обломилась и отъехала от крыши барака. Затем в нем что-то глухо грохнуло и скит начал оседать вниз, все больше отделяясь от барака. Бревна стен стали выкатываться из пазов. Разломившаяся массивная глинобитная печь, таившая в себе большой жар и тайный дымоход, уходивший неизвестно куда, вдруг выплюнула из себя огромный сноп искр и зашипела паром от попавшего снега. И сразу же освободившийся огонь из тесного зева печи, мощно пыхнул посредине развалившейся основной постройки, будто хлебнул в жажде несколько ведер горючки. Пламя охотно выныривало между толстого настила разваливающегося потолка и мгновенно увеличивалось. На потолке хранились связки смолистой дранки и мотки бородатой пакли, вспыхивающие словно порох. Конструкция скита, очевидно предполагала не только прочную долговечность его, но и быстрое уничтожение, в критическом случае. И сразу огненный вихрь взметнулся вверх через покореженную крышу которую и крышей-то уже назвать было нельзя. Она безформенно разломилась, доски-дранки расползлись в разные стороны, мгновенно загораясь, будто и не лежавшие под мокрым снегом. Все онемело смотрели на рухнувший скит и пожиравший его пожар. Первой опомнилась Фиса: – Мамынька, сгорит! – и кинулась к пожарищу. Мишка-охранник еле успел ее сграбастать почти у двери барака и откатился в сугроб от невыносимого жара. Странное было явление: – Развалившийся скит бушевал огромным пламенем, а пристроенный к нему барак, только дымился через выбитые окна и словно стыдился и не хотел также весело гореть со своим близким соседом. Вдруг, в утробе гудящего пламени, где-то внизу что-то грохнуло и взметнувшийся смерч огня и копоти разделившись надвое – один вверх, другой мощным потоком нырнул в широкий проем барака. Посыпались из окон оставшиеся осколки стекол, всколыхнулась его крыша и с нее скатилась снежная глыба снега. Потом опять глухие удары, послали еще и еще дополнительные огненные волны в барак и он окутался таким же пламенем как и скит. Только более сырые стены его горели дымно и шипя, и как бы нехотя. Фиса голыми коленками стояла в снегу и закрыв лицо ладонями горько рыдала. Мишка-охранник неуклюже топтался около нее, гладил ее по плечу и бормотал: – Ну, вот так вышло, ты молодая, так-то будет лучше среди людей жить будешь. Пожар бушевал на двух уровнях. Пламя над скитом казалось исходило из-под земли и время от времени выбрасывалось толчками словно загорался очередной бочонок с мазутом. А может быть оно так и было. Барак горел с более высоким шлейфом дыма и не так ярко. Страшное дело – пожар, особенно на море и в снежном царстве. Вроде есть вода и снег, которым можно гасить огонь, но разбушевавшаяся огненная стихия, буквально сковывает разум и действия человека. И как правило после первичным бесплодных попыток укротить огонь, люди смиряются и отупело смотрят на завораживающую силу пожара, который пожирает все на своем пути. Так было и на этот раз. Люди все дальше и дальше отодвигались о нестерпимого жара, уворачиваясь от стреляющих в огне головешек и неизвестно чего, летающих куда попало. Не дай бог, в трактор полетят головешки! – забеспокоился Максим и отогнал трактор подальше. В кузове Колька держал на прицеле Кабана, который довольно скалился: – Погрелся хоть на своих вещьдоках тю-тю в небо дымком они убежали. Сиди, сиди,! – тыкал в него дулом Колька. Тебе и этих хватит на тот свет уйти! – кивнул он на мешки и ящики. Не скажи! – Это мое спасение, этим я куплю себе жизнь! – нахально заявлял Кабан. Ниче, ниче, девки тебе помогут на тот свет уйти! – они все про тебя знают! Их-х! Сучки, чего я их раньше не утопил в болоте? – зверел Кабан. Одной ведьмой меньше стало, дотла сгорела, и этих бы туда, будь моя воля! Сиди! – стукнул прикладом по бочке Колька. А то договоришься, что сейчас вместе с трактором тебя там поджарю! Пущу туда трактор, а сам долой – выпрыгну! Понял? Совсем озверел Колька. Кабан съежился, молчал. Он знал, что Колька мог это сделать. Ну, что Гоша? Как бы очнулся от пожарища сыщик. Давай-ка, ехать будем, догорит тут и без нас. А с этими как быть? Кивнул он на понуро стоящих в обнимку девок. Как, как? С собой придется брать, они самые важные вещьдоки! – заорал участковый. Да и пропадут они здесь! Услышав эти слова калмычка побежала к трактору и стала что-то с жаром объяснять Максиму, размахивая руками. Максим внимательно слушал ее, задавал кое-какие вопросы. Потом неожиданно побледнел: – Ты знала моих жену и детей? Айса утвердительно закивала головой и показывая на свой живот, растопырила два пальца и стала показывать рукой меряя от скита все выше и выше, остановила свою руку у своего плеча. Они живы? Где они? Калмычка пожала плечами, махнула рукой куда-то в болото, потом на бушующий пожар и вытянув трубочкой губы затянула: – У-у-у-у! Пу-пу-пу?! Паровоз? – догадался Максим. Она радостно заулыбалась. Стали подходить к трактору и остальные. Мишка-охранник практически тащил, упирающуюся Фису. Максим кинулся к Гошке. Георгий Иванович, дай пожалуйста клочок бумаги и карандаш, моя землячка знает где моя семья – жена и дети! Ага, щаз-з! – зло выдавил участковый. Может тебе отдельную комнату выделить? Уж больно льнет к тебе эта немая! Давай-ка, Цынгиляев договоримся: – делай сейчас что я тебе скажу. А потом когда снимут с нее показания, и если она останется на воле, то делайте себе чего захочется! Понятно? Товарищ капитан! Спецпереселенец Цынгиляев! Все ясно? В кабину и поехали! Васильич! Куда тебя садить? Видишь, этих куриц тоже приходится брать с собой, они почти раздетые. Куда, куда? Кряхтел завгар, влезая в кузов. Конечно их в кабину! Мишке охраннику стоило больших трудов, чтобы затолкать Фису в кабину трактора. Она прижалась к Айсе и всхлипывая как малое дите, расширенными глазами смотрела на пожарище: – Мамынька, моя родная, прости меня грешную! Бесперечь твердила она. Наконец все расселись по местам и Гошка пошептавшись с Колькой и сыщиком определил: – давай едем туда, к выходу из-подземелья, узнаем что там с тем человеком и тогда домой. Николай, давай Максиму дорогу показывай! – приказал Гошка. Колька пересел в левый край кузова и свесившись к кабине стал объяснять Максиму куда ехать. Кабан нервно ерзал около бочки и жалобно скулил: – Руки отмерзают, развяжите ради бога! А хрен с ним, с твоими руками, воровать больше не будешь! – злорадно отвечал Гошка. Не имеете права! – ныл он. Имеем, да еще как! Сейчас подъедем к болоту, спустим тебя туда, иди гуляй! Кабан притих. Максим угрюмо сидел за рычагами трактора, изредка поглядывая на прижавшихся друг к другу девок, согревшихся в тепле. Они сонно колыхались на сиденьи, обессиленные свалившимися событиями сегодняшнего дня. Объехав гору-бугор по тракторному следу, Максим остановился. Чего остановился? Подъезжай ближе к дыре! – Заорал Чиков стоя во весь рост. Трактор стал разворачиваться полукругом, чтобы подъехать вплотную к зияющей чернотой дыре под бугор, откуда шли лыжные следы в разные стороны и глубокие следы и канавы к колее трактора. Но все следы колеи не доходили до мелкого кустарника с ноздристым рыжеватым снегом. Куда гонишь в болото? – нехорошо закричал Колька на Гошку и остервенело застучал кулаком по кабине: – Стой! Стой! Правее бери! – заорал он. Максим и без него почувствовал что-то неладное и резко крутанул вправо. Но было уже поздно. Кэтэшка задом по самый кузов провалилась сквозь снег, одновременно накренившись вправо. Давай, Максим жми! В болото нырнем! – орал Колька. Оглянувщись он увидел, что зад трактора оседал вниз куда быстрей, чем он двигался вперед. Кубарем выкатились из кузова Гошка с сыщиком и тянули за собой завгара, который зацепился за что-то своей одеждой. Грязная жижа со снегом переливалась через задний борт кузова, подтопив Кабана по самые плечи. Ух, ух! – округленныими глазами смотрел он на жижу и пытался встать вместе с привязанной бочкой горючего. Мишка пытался развязать его, но тщетно. В грязевой жиже это ему не удавалось. Счет шел на секунды. Вот уже только голова Кабана с выпученными глазами торчала из снежно-грязевого месива. Помогите! – заорал он и через секунду, только булькающие пузырьки лопались уже над его головой. Мишка-охранник по пояс в жиже хватанул своими ручищами под завгара и оборвав полу его полушубка вывалился вместе с ним из кузова. Их тут же оттащили от трактора Гошка и сыщик. Наклоняясь все больше вправо, трактор уже почти завалился на дверцу кабины, к которой прижались сморенные сном девки и не чувствовали никакой беды. Колька метнулся по кузову в их сторону и пытался открыть дверцу кабины. Дверцу перекосило и заклинило. Прикладом он вышиб стекло и ухватив Фису за волосы потянул на себя. Та в ужасе закричала и мертво ухватившись за скобу в кабине не отпускала ее. Грязевая жижа уже наполовину заполнила кабину. Айса была под ногами Фисы и было непонятно жива она или нет. Трактор вдруг почти лег на правую гусеницу, а левая со страшным звоном гремела, выбрызгивая из себя налипшую вонючую грязь и снег. Колька едва успел перебраться на левую сторону кабины, обжигаясь о выхлопную трубу, которая зашипев и булькнув раз другой скрылась из виду. Трактор заглох, остановилось вращение гусеницы. Максим, прыгай, вылазь! – пытался открыть его дверцу Колька. Дверца тоже не открывалась, Максим ничком лежал в полузатопленной кабине. Спрыгнув на гусеницу, которая уже погружалась в трясину, Колька, по колено в грязи шибанул прикладом по дверце, которая тут же открылась.