Ты сможешь это сделать? Нет! А я смогу, заставить людей в ледяной воде плавить лес. Ты что, Пантелеев опьянел или совсем обнаглел? А считай как хочешь, разлил Витька полный стаканчик секретаря себе и ему. Давай выпьем за Победу! – примирительно сказал он. За Победу я выпью, – задумчиво сказал секретарь. А как ты думаешь, когда она будет? Витька выпил, помотал головой: – Не скоро! Чего не пьешь? – Да все думаю – разглядывал секретарь Витьку. Хочешь помогу? Ты о чем? Да обо мне все твои думы. Так? Так! Смотри: – Ты был здесь, я был там. Я оттуда вернулся живой. Тебе еще возможно предстоит туда пойти. И что будет неизвестно. И тебя удивляет, как это я вчистую домой пришел? Значит, есть причина. Значит не совсем и я дурак. Сучкорубом от меня будет мало пользы, да и не хочу я быть им. С массами работать смогу. И кто-то будет этим заниматься. Даже возможно хуже меня. А коль нет для меня такого места, уйду в тайгу, буду орешничать, охотиться, жить в свое удовольствие. И никто не осудит меня. Все законно. Я советский, член КПСС, награжден за подвиг. Пример для подражания, есть так сказать. И Витька стал рассовывать документы по карманам. Спасибо за хлеб – соль, пора и по домам, по-клоунски закланялся он. Ты куда? Сядь! Рявкнул секретарь и хлопнул ладонью по столу. Витькин стаканчик, косо стоявший на корке хлеба опрокинулся и повыписывав вензеля по столу, скатился на пол. Но не разбился. Ишь, ты! Разобьется думаю, башку тебе свернуть за такие речи. Ан, нет! Так бьется же на счастье! – вставил Витька. А это как кому! Как на фронте, многим пуля в лоб угодила, а тебя миновала. Вот оно какое счастье бывает. Кому как повезет. Так вот теперь слушай: – завтра же принимай партийные дела у этого замухрышки – Андронова. И чтоб твой леспромхоз по показателям был выше всех. И Линия партии и правительства чтобы была на высоте. Ясно? А что тут неясного? Посерьезнел враз Витька и встал из-за стола. Только одно неясно. На учет надо встать и решение райкома на руках иметь. Без него как-то не по людски. Зрело рассуждаешь, Пантелеев, и он нажал на кнопку. Вошла секретарша. Люба! Поставь Пантелеева на партучет. Составь приказ об освобождении от должности парторга Баджейского леспромхоза Андронова по решению Бюро райкома, в связи с его уходом на фронт. Второй приказ по решению Бюро о назначении коммуниста Пантелеева Виктора Авдеевича на его место. Достойный человек, прошедший пекло войны. Секретарша взяла партбилет, учетную карточку и выходя сказала; подойдете потом ко мне Виктор Авдеевич! Хорошо. Ну, что парторг, давай будем работать! Пожал Витьке руку секретарь. Готов, – ответил Витька. А это что? – серьезно спросил секретарь про нашивку о ранении. А это то, из-за чего я отпущен домой. Угу, серьезно. И потрогал медаль, покрутив кругляшок, и прочитал с обеих сторон. Да, «за отвагу» слышал я серьезная награда. На войне все серьезное – Сергей Федорович! Ну, что до завтра? И они вышли в приемную, где Пантелеева ставили на учет. Сейчас я на хлебозавод, что-то там не ладится, а завтра приеду к тебе в Орешное, – и секретарь вышел. Витька остался ждать оформления документов и с интересом поглядывал на секретаршу. Она тоже изредка вскидывала голову от бумаг и весело глядела на него. И когда он вконец осмелел и спросил: – Люба, а как бы с Вами встретиться в неслужебное время? Она засмеялась и отрицательно покачала головой. Не получится. Почему? Муж ревнивый? Нет, другому отдана. И она кивнула на дверь с табличкой: – Первый секретарь Манского райкома КПСС. Аха-ха! – развел руками Витька. Ясно. Извините. Ничего, ничего, – протянула она ему партийный билет. Заходите, не забывайте нас! Что вы, что вы, будем помнить Вас! Тем более впереди война, все может случится, – туманно выразился он. А вы знаете, вдогонку произнесла она: – Зиночка у нас свободная. А кто это? А, буфетчица, что закуску в кабинет заносила. Вон ее дверь по коридору направо. Да, неудобно как-то, сначала Вами интересовался, потом ей. А, ничего! На войну спишем! – Засмеялась Люба. Она, кстати, вами интересовалась. Зайдите чайку выпить, вот и познакомитесь. Чаепитие в буфете, а потом кое-что и покрепче дома, затянулось на всю ночь, Зиночка была просто прелесть. Уже поздно утром он на попутках добрался до дому. Мать увидев осунувшегося сына после бурной ночи, истолковала это по своему. Тяжелое решение, поди у сыночка! Рухнув на колени, она прижалась к его ногам и бесперечь причитала: – Живой, сыночек, слава Богу! Услышал Господь мои молитвы. Отца – то тоже мобилизовали, служит где-то в обозе, подвозит провиант к фронту. Не на передовой все-таки. Как ты-то уцелел в этом аду? – Заливалась мать слезами. Уцелел мама, живой. Вот отдохну часок, умоюсь и в контору иду, дела принимать. Парторгом леспромхоза назначили меня. А-а, как же энтот, Андронов? На фронт, мама, пойдет вместо меня. Да как же? В немом вопросе раскрыла рот женщина. Он же вроде и нездоровый. Прикидывается, мама. Пусть повоюет. Партии виднее, кого куда ставить. Дык ты ж комсомолом правил? А теперь партией? Не понимала она. Война, – партийным меня сделала. Ну, коли так! – что-то раздумывала она. А где дед? В пекарне сторожует. Все печалился об тебе. Грит, высокий наш Витька, из окопа шапка будет торчать. Обрадуется он ужо. Ладно мама, танк кишки на гусеницы наматывает. Стой! Партия и правительство, – бормотал несвязно Витька в полупьяном бреду, засыпая. Обливаясь слезами мать пристально смотрела на спящего сына, читая молитвы и крестясь. Витька проспал недолго, действительно около часа. Вскочил как ужаленный; Кто стреляет? Ошалело оглядывал он избу. Никто сынок не стреляет, это пастух коров гонит, кнутом щелкает. А-а, умыться бы? На крыльце рукомойник, во двор не выходи. Людей полный двор приперло. Совесть бы имели, с дороги человеку отдохнуть не дадут. Витька умылся, почистил одежду, оделся. Ты бы поел, сынок! А давай-ка, мама, молочка, холодненького! Иди, на столе давно ждет. Приложившись к крынке с молоком, он долго пил, отдуваясь. Хорошо! Теперь пойду, в контору надо! Выйдя во двор, он увидел десятка два старух и женщин с детьми. Моего там не видел? А на моего-то похоронка пришла! – заголосила молодуха держа за ручонку двухгодовалого мальчонку. Да, тише вы, бабы! Совесть имейте! Человек только на порог родного дома ступил! Здравствуйте, дорогие земляки рад вас видеть! Я скоро приду, и тогда все расскажу. Хотя никого своих на фронте я не видел. Мама, успокойся! Витька, вышел со двора. Да, Агриппина, повезло тебе! Живой сынок возвернулся. Надолго? В награде вишь. Да не знаю я, бабы. Не успел он еще толком ничего рассказать. Устал с дороги, лег сразу отдыхать. Раненый сынок, как еще дальше будет? Засморкалась она в платок. Да ты че? А с виду-то и незаметно. Ох, ты господи! Наши то хоть какие бы возвернулись, лишь бы живые. Загалдели и засморкались бабы. Тут ко двору подлетела ватага пацанов и вразнобой закричали: – У конторы митинг будет, кого-то нового ставить будут! А кто это солдат с медалью? Да Витька Пантюха! Ой, ты, неужели? Сам видал! И пацаны исчезли, будто их и не было. Бабы, пошли к конторе ли, че? Может там что-то узнаем. Двор опустел. К конторе тянулись в основном старики и старухи с детьми. Остальные были на работе, в лесосеках. Еще на подходе к конторе Витька увидел старуху с палкой, которая остановилась, одышисто хрипя и заслонившись ладошкой, рассматривала подходившего его. Ты ли че, касатик со фронту прибыл? Он хотел обойти ее, сделать вид, что не расслышал вопроса. Но старуха загородила дорогу палкой. Да, бабушка, здравствуйте! Ты, че не ответствуешь? Ваньшу внука мово грят, убило на войне – Не верится мне. А ежели правда, игде тады могилка яво? Можа че, знаешь? Нет, бабушка никого из земляков не видел. А Петьша-то, слава богу, при лазарете службу несет. Можа хоть ен жив, – здоров возвернется, – закрестилась старуха. Витьку зашатало и закрыв уши ладонями, он несколько секунд стоял ничего не видя перед собой. Занедужал ли че! А так-то с виду ладный, – и старуха поплелась на площадь. Пошел и Витька. Перед конторой было полно народа. Из репродуктора на столбе щли известия с фронтов Великой Отечественной войны. Затаив дыхание, слушали люди неутешительные вести. Говорит – Москва! Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой! Слова этой песни прокатывались морозом по коже каждого человека. Рвали души на части. Больные переставали стонать. Дети переставали играть. Идущий замирал на месте. Последние известия и песня-гимн войны закончились. Люди зашептались, заговорили громче, многие вытирали глаза. Высокое крыльцо конторы всегда служило трибуной при экстренных сообщениях; хотя поодаль на площади была настоящая трибуна, сейчас забитая ребятишками. На крыльце стояла кучка начальства, среди них первый секретарь райкома партии. Кто-то зычно крикнул с крыльца: – Товарищи, сейчас с трибуны районное руководство сообщит нам важные новости. И кучка начальства спустилась с крыльца и направилась к трибуне. Вокруг зашныряли энкэвэдэшники раздвигая толпу. Слово предостовляется первому секретарю Манского райкома КПСС товарищу Болотникову Сергею Федоровичу. – объявили с трибуны. Мотри-ка, молодой секретарь, на фронт бы ему! – раздавалось в толпе. Да, тихо вы! – наводили порядок сыщики в штатском. А на фронтах другие идут! Энти-то отсидятся, броня на них! Кричала в ухо старуха другой. Постепенно народ утих.