Товарищи! Вы слышали сами в какой опастности наша страна. И чтобы победить врага, для фронта нужны в большом количестве мясо и хлебопродукты, военная техника и оружие. Взамен разрушенных мостов, нужны новые, чтобы продвигаться вперед, чтобы загнать врага назад в его логово и разгромить. Для строительства мостов и различных военных укреплений нужно очень много лесоматериалов. Мы еще недостаточно трудимся, чтобы обеспечить всем необходимым фронта Великой Отечественной войны. К нам взамен ваших сыновей и мужей все чаще приходят известия о их гибели. Ценой своих жизней, они держат оборону фронтов. Часто бывают случаи, что похоронки приходят ошибочно. Это война – в ней много неразберихи. Дай-то Бог, чтоб это были ошибки! – Многие бабы рыдали. Но Коммунистическая партия во главе с товарищем Сталиным делают все возможное для победы над врагом. Наше дело правое. Победа будет за нами! Толпа зааплодировала. И вот, как там на фронтах? Более подробно расскажет вам земляк, который чудом остался жив. Вот фронтовая газета, в которой рассказывается о подвиге вашего земляка – Пантелееве Викторе Авдеевиче, который в штыковой атаке положил вокруг себя не один десяток фашистов. Истекая кровью, молодой Коммунист не отступил ни на шаг! Давай, Виктор Авдеевич! – широким жестом секретарь пригласил Витьку на трибуну. Ишь, ты, уже и коммунист наш Пантюха! – слышал он продираясь сквозь толпу к трибуне, пожимая руки то одному, то другому. Наткнулся он и на своего девяностолетнего деда и сграбастав его в охапку вместе с дубиной, уткнулся ему в бороду. Ну, служивый, будя, будя! – не узнал его дед Пантелей, перекрестив на ходу. Откель такой дылда? Витька-то мой, однако ишшо повыше энтого. Бьет супостата на фронтах! – загордился дед, задрав бороду. Так это твой Пантюха и есть! – засмеялись вокруг. Да, неужто? То-то гляжу, герой-солдат! – и дедок заторопился к трибуне, откуда уже что-то говорил солдат облапивший его. Мать, моя! – запечалился он. Пропущай меня к внуку, растуды вашу карету! Наткнулся он на двух мужиков, явно не орешенских, которые загородили собой вход на трибуну, и ни в какую не пропускали его. Как жа! Ить внук мой! Сокрушался дед. А один из мужиков шептал ему на ухо: – Помолчи пока! Твоего внука в большие начальства ставят! Старик замолчал и вытянув шею и подставив ладонь к уху стал слушать. Но солдат уже говорить закончил и толпа захлопала в ладоши. Захлопал и дед, так ни чего и не поняв. Заговорил опять секретарь райкома: Товарищи! От имени бюро райкома КПСС и от себя лично, я зачитаю приказ о назначении геройского фронтовика – Пантелеева Виктора Авдеевича секретарем партийной организации Баджайского леспромхоза. А куды ж Андронова? – закричали в толпе. Правильный вопрос, товарищи. Товарищ Андронов уходит добровольно на фронт, взамен прибывшего израненного вашего земляка. А че, значит Пантюха отвоевался? А наши-то там калечиться остались! Секретарь не обращая внимания на выкрики, монотонно прочитал оба приказа: – о назначении Пантелеева и о снятии Андронова, и пустился разъяснять о сознательности людей, понимающих существующую обстановку в стране. Для Родины и вашего леспромхоза лучше будет так, как решила партия! – подытожил он. Толпа притихла. Партия – аргумент веский, тут не поспоришь! Начальство стало спускаться с трибуны. Дед Пантелей сообразил, что митинг закончился и подняв пудовую палку вверх закричал: Желаю речь сказать! Энкэвэдэшники потихоньку отпихивали его от трибуны. Секретарь увидел эту картину и улыбнувшись широко развел руки: – Пожалуйста! Сыщики враз отошли от старика. Ругаясь на чем свет, стукая дубиной по ступеням, дед полез вверх. Поднялся, и сунув дубину в руки секретаря, раскинул руки и обняв внука, троекратно расцеловал, нагнув его голову. Потом отстранился, полюбовался, и ткнув рукой в его грудь, на медаль, сказал: Вот вам и Пантюха! В толпе весело заржали. А теперь сказывай внучек, пошто ты не на поле боя, а пришел сюда и выковыривашь с должности человека? Дедуня, да ты, ты, думай, что говоришь! Думаю, думаю, вон хлебушек от грабителев охраняю, цельные ночи думаю. Молод ты ишшо в коммандерах ходить, на которые тут тебя налаживают. Комсомолом править можа ишшо и гоже. А партийцами – рановато. Дедуня, ты что такое говоришь? Подумай о моем авторитете. Я тебе ишшо до войны сказывал, и де твой антаритет. И дед стал хвататься за дубину, которую держал смеясь секретарь, и шутливо отвел одной рукой дубину за спину, а второй обнял деда и расцеловал, и громко произнес: – Вот товарищи, как старое поколение заботится, чтобы руководство было в надежных руках! Сбитый с толку дед смутился, озирался по сторонам. Под шумок с трибуны сбежал Витька, спустилось и начальство. Давай, дед речь закатывай! – весело закричали в расходящейся толпе. Взяв дубину, прислонненую к ограждению, Пантелей потряс ею в воздухе и ругнувшись: – Растуды, вашу карету! Объегорили! Тоже стал спускаться вниз. А как ты думал, на то и партия! – выкрикнул кто-то. Сыщики закрутили головами по росходящейся толпе. Ить для пользы дела хотел мальца поучить! Не дали! – сокрушался дед, и долго еще бормотал что-то, удаляясь к пекарне. Так Пантюха стал парторгом леспромхоза. Не просто он вживался в эту должность. И поначалу сутками не вылазил из лесосек, обеспечивая лесозаготовки. Народ был разный; – вербованный, сосланный на поселение, после тюремных сроков. Палец в рот не клади! Техники осталось мало, все ушло на фронт. Надрывались бедные бабы, скатывая бревна в воду для сплава по рекам, помогая им, надрывался и парторг. Разбирая заломы бревен на реке, приходилось до пояса прыгать в воду, помогая тем же бабам и подросткам. Постепенно к нему привыкли местные жители, даже в глаза называли Виктором Авдеевичем, а за глаза навеличивали Пантюхой и «партией и правительством». Ибо не обладая достаточной грамотностью, новоиспеченный парторг затыкал рты гарланящим и несогласным, известными политическими фразами, против которых спорить было невозможно. Черный воронок постоянно дежурил в леспромхозе для несогласных. А если уж он увез кого, тот назад не возвращался. А он любыми методами зарабатывал себе авторитет. Среди рабочих, особенно сосланных, с территории, где шли бои, заработать авторитет было невозможно. К концу войны леспромхоз буквально кишел людьми разных национальностей. Их люто ненавидели местные жители, ибо почти в каждом доме поселилось горе от пришедших похоронок на сыновей или мужей, или вернувшихся инвалидами. Оттуда с их земли, из Калмыкии, Прибалтики, Закарпатья, Кавказа и Крыма. А привезенные семьи или отдельные личности из этих краев были с ярлыком – «враг народа». Предатели. Никто не разбирался. Привезли, значит так нужно. Работоспособных мужиков привозили мало. В основном были старики и старухи, женщины и дети. А их мужиков или перестреляли на месте, или они были в штрафных батальонах, или в тюрьмах и зонах. Люто ненавидел спецпереселенцев и парторг. Особенно возненавидел он калмыков, этих раскосых азиатов, которые лопотали только по своему, и гибли десятками от голодухи, морозов, и еще непонятно от чего. Они ничего не просили, стояли кучками, безропотно сносили все издевки. Твари узкоглазые ни бэ, ни мэ, а туда же – против нас! – рассуждал про себя Пантюха. И по роду своей должности – парторга, он при народе постоянно тыкал им обвинительные фразы. Мало что понимали калмыки из его политической трескотни. Они молча слушали, согласно кивали головами, кланялись. Вот, видите они признают свои ошибки и свою слабую политическую сознательность. – натворили дел под Сталинградом, и не хотят трудом зарабатывать себе прощение. Э-э, да какие из них трудяги! – Кожа, да кости, от голодухи падают, одни старухи, да бабы с ребятишками. Ты бы, парторг больно не ерепенился на них, тут что-то не то! – Уже разобравшись кое в чем одергивали его местные жители. С одними врагами коммунизм не построишь, и фашиста не задавишь. Нужно всем сообща стараться, и этих людей, что навезли сюда надо как-то обустраивать. Нам вместе с ними теперь жить! Партия и правительство…! Ярился он. Знаем Витя, знаем, вот и рвем пупы! За партию и правительство. До конца войны оставалось еще добрых полтора года, было начало 1944 года. Морозный январь. Когда большими партиями повалили калмыки в леспромхоз. Их привозили живыми и мертвыми, замерзшими в дороге. Их везли. А они умирали. Вот тогда очень сильно растерялся и разозлился на них парторг. На хрена они мне нужны? Что сдохнуть там у себя где-то не могли? А на хрена их было трогать? Пусть бы они у себя и жили. А тут как им жить, ни кола ни двора? В унисон ответил ему хромой мужик, которого тут же скрутили молодчики из НКВД и запихали в воронок. А тут еще появился довольно грамотный калмык, в наградах, с умным взглядом. Это уже было после Победы над Германией. Это был Мукубен (Максим) Цынгиляев. Вот тут-то и почувствовал парторг, что его безоговорочный авторитет разбивается перед этим калмыком. Он детально расспрашивал, о условиях жизни своих соплеменников, сколько их в леспромхозе, сколько умерло, где работают? Почему так плохо живут? Пантюха растерялся. Калмык знал, устав КПСС, философию, и главное: – Конституцию СССР и уголовный кодекс. Чего ты хочешь? – разъярился парторг. Санаторных условий, для своих…этих? Нет, – спокойно посмотрел на него калмык. – Исполнение закона. Повернулся и пошел. Стой! В бешенстве закричал парторг. Ты, пойдешь, когда я разрешу! Нет, когда я захочу! – засмеялся калмык. Я ни в тюрьме, ни в зоне обнесенной колючкой, ни в армии. Ты, на спец.поселении! С особыми правилами. Да, обширная территория Вашего леспромхоза. – и есть мое спецпоселение, но это не тюрьма и не зона. Здесь я могу передвигаться куда хочу и когда хочу! До свидания, мне на работу пора. Гады! – скрипел зубами парторг. Понавезли Вас сюда на мою голову! Калмык обернулся и весело добавил: – По приказу партии и правительства. Все законно! Парторг молча смотрел ему вслед. Слабоват он был по части наук и законов. А калмык быстро освоился, а главное обладал ходовыми и нужными профессиями. Он был шофер и тракторист, и механик. Разбитые, брошенные машины он ставил на ход, и те продолжали работать как ни в чем небывало. Но самое важное, что приводило в бешенство парторга было то, что этот калмык был под покровительством завгара. А завгар был старым членом КПСС, крепко раненый под Сталинградом, хорошо знал что такое война. Вернулся в село попозже чем Витька, и носил застрявшую пулю не то под сердцем или в легких, ходил покашливая. В народе авторитет был у него Громадный, а в крайкоме партии его друг был большим чином. Он был уже немолод, достаточно мудр, а его партийный стаж исчислялся аж с гражданской войны. Партиец, справедливый. И будь он дома, а не на войне, когда Пантюху ставили парторгом, не случилось бы этого. Но как говорят: – и на безрыбье – рак рыба! И наблюдая за действиями парторга с хитрой усмешкой, он изредка одергивал его и грозил пальцем: – Не будь, Пантелеев сухим исполнителем, с народом работать – душу надо вкладывать. С предателями я обязан работать строго по инструкции, так призывает партия и правительство! – парировал парторг. Смотри домитингуешься, на бюро по косточкам разберут! Боялся Пантюха завгара. Уважали и побаивались его и в райкоме партии. Все заметили, что парторг открыто уже не издевался над спец.переселенцами, боясь за свои неверные действия. А как малограмотный человек многократно осмеянный людьми за свои сумбурные речи, стал просто уклоняться от долгих разговоров. Больше молчал, напуская на себя деловой вид. Но и помощи от него теперь было не дождаться. А с приходом фронтовиков с войны, которым сам черт был не страшен, развязность Пантюхи вообще исчезла. Они открыто смеялись над ним: – Ну, какой ты Витька, парторг? В школе еле-еле тащился, а тут парторг! Для этого дела башка нужна, грамотешка, соображение мирового масштаба! А от старой Хлябичихи, вообще житья не было. Когда через полгода после прихода Витьки с фронта, Петька все-таки написал домой о своем несчастье и сообщил, что они лечились с Витькой в одном госпитале, житья ему совсем не стало. Старуха при встрече норовила огреть его своей палкой, крича вслед: Ирод проклятый, пошто не сказал ранении Петьки? Я ба молитовкой, упросила господа о смягчении болести яво! А Галька – зазноба Петькина, та вообще девкам чего-то про него наговорила, и те издевательски фыркали, не подпускали его к себе. А ведь он еще молодой, а вот приходится довольствоваться только вдовами, да затурканными переселенцами. Ну, а уж когда в конце войны прикостылял домой сам Петька, тут стало-хоть удавись! К ним на подворье сбежалось пол села. Несли с собой кто, что мог: – кусок хлеба, пару яиц, картошку, лук. Апрель месяц выдался на славу, а его конец – солнечным. Дружное семейство Хлябичей, выставили во двор столы, скамейки, для Петьки пришедшие старики соорудили что-то вроде топчана с приподнятой спинкой и он полулежа, полусидя возглавлял застолье. Руку ему укоротили от локтя выше еще наполовину, как он ни упрашивал докторов. Вот так Петр, будешь жить, а если не уберем гниль, жизни конец. – объяснил ему усатый хирург. Ходить он немного стал лучше, но без костылей не мог. Раны на ногах зажили, но позвоночник, вынесший тяжелый удар, не позволял ногам двигаться. Но Петька не унывал и сейчас дома, при доброй сотне земляков травил анекдоты про фрицев. Двор гудел и содрогался от смеха. Все заборы двора были облеплены ребятишками. Подошли и некоторые раненые мужики, немного раньше вернувшиеся с фронта. У каждого из кармана торчала поллитровка. Как бы это правильнее сказать: – Прокашлялся завгар: – Прибытие земляка с фронта полагается обмыть, как ты Петя на это смотришь? Очень даже правильные слова, Васильич! Да я к тому Петя, можно ли тебе? А я сейчас расскажу как меня провожали домой из госпиталя – поймете: – Значит, когда уже стало известно, что домой меня выписали, ребята нашего отделения, тоже этот случай обмыть решили. Ну кто ходячий, добыли чего надо, где бутылку водки, где спирту у медсестер выпросили и наобмывались, тут обход скоро врачебный, а мы кровати двигаем по коридору вроде как на танках, в атаку на фрица. Добыли клизму, воды набрали и ну, струю вперед пущать, вроде как из пулемета строчить! Охо-хо! – хватались за животы старики и бабы. Смеялись, вытирали слезы. У подвернутого рукава гимнастерки, на его груди поблескивали две медали, – «За отвагу» и «За Оборону Москвы». Когда выпили по первой и языки развязались еще больше, кто-то сказал: – А у Пантюхи тоже медаль «за Отвагу» есть, а за оборону Москвы нет, и гладкий, целый домой пришел. Такую газету домой привез, где рассказано как он воевал, так расписано, что будто он один чуть войну не выиграл. Читали значит? Ага, нам на митинге зачитывали. Ну, ладно, раз знаете, то и последнее известие с фронтов надо вам рассказать. Хотя они и были первыми. Давай, Петя давай. Опустошив очередную рюмку, Петька подробно рассказал события первого своего боя и Витьки Пантелеева. То-то мы смотрим, в глаза толком никому не глядит. А бабку твою боится как огня. И наши девчата его близко к себе не пускают, после того как ты написал домой первое письмо. Ты думал, Петя, мы тебя бросим? Нет! Прижалась Галька к нему. При всех вот сейчас скажу, – бери меня замуж, хотя и знаю, что ты боишься меня сватать, вот такой. Вот это Галюха! Загудели во дворе. Дык, а че Пантюха? Переспрашивали не услышавшие. Грыжу себе придумал, врачей обманул, вот и домой явился. Иди ты! Я тебе говорю! Вон Петьша токо че сказал. А газета? А че газета? В ней че хошь можно написать. Не без этого, можа какого фрица и прибил, а потом бессознательного вроде нашли яво, че хошь наплел. А для подъема солдатского духу на фронтах, надо геройский пример напоказ ставить. Вот на Пантюху энтот пример и попал. Вон, ишшо в японскую у нас случай был… – и старик пустился в воспоминания. Дык, а че? Грыжа энто стало быть кила меж ног висит доколен, как у Ваньши Колесникова? А? Ну, Пантюха! Заходились старики в смехе, кашляли, сипели, махали руками. Ну! А ты, че думал, конфетка? Девчата и ребятишки прыскали от смеха, шептали что-то на уши друг другу.