Прошел суровый январь с его красивыми и вкусными праздниками. Люди уже привыкли к зиме и приспособились к разным ее выкрутасам. Сложнее было в лесосеках, на лесоразработках. Трудно было с фуражем для лошадей, вывозивших лес, подводила часто техника из-за больших снегов и морозов. Незамерзающие родники, превращали дорогу из лесосек в сплошные снежные плывуны, замерзшие по сторонам большими ледяными глыбами. Февраль же с первых дней был ветреным и неуютным. Пятнадцать градусов при пронизывающем ветре, переносить было гораздо труднее, чем при тридцатиградусном спокойном морозе. Когда мела поземка, мелкий колючий снег, сек лицо, как будто песком. Для техники крытых ангаров не было и на таком ветру со снегом, завести машину или трактор было очень трудно. Ремонт производить было еще труднее. Люди обмораживались, жгли костры, но план давали любой ценой. Простой из-за поломок техники не оплачивался. В гараже села был один ангар – мастерская, где стояли токарные станки и ремонтировались двигатели. И все. Остальное все было под открытым небом. В один из таких дней в гараж на буксире притащили лесовоз Максима. Без промедления Максим залез под задний мост машины и стал обкалывать лед молотком, чтобы добраться до гаек. Нужен был срочный ремонт в условиях мастерской. Невдалеке стоял человек в полушубке с поднятым воротником и портфелем подмышкой и наблюдал за его действиями. Когда Максим вылез из-под машины и в кабине стал выбирать гаечные ключи, этот человек подошел к нему и спросил: – Вы, Цынгиляев Мукубен? Да, я, – повернулся к нему Максим. Следователь по особо важным делам районной прокуратуры, – Леонтьев. И он полез в нагрудный карман, очевидно за удостоверением. Не надо. Верю. Нам бы поговорить с вами надо, где-нибудь в тепле. Говорите, я вас слушаю. Небыстрый это разговор, давайте зайдем куда-нибудь от ветра. Тет-а-тет? – недоверчиво спросил Максим. Ну, вроде что-то этого. Дует тут сильно, а я знаете, немного простыл. С глазу на глаз обычно в тюрьме говорят, что уже до этого дошло? – невесело пошутил он. Нет, – поспешно замотал головой следователь. Дело тут такое, двумя словами не объяснишь. Пойдем-те, к завгару в контору, там тепло, думаю что он создаст нам такие условия. И захлопнув кабину Максим пошагал в контору. Следом пошел за ним сыщик. Постучавшись в дверь, он осторожно спросил: – Васильич, можно? Заходи, чего там стряслось? Да, вот товарищ из районной прокуратуры хочет поговорить со мной. К участковому идти далеко, а на улице холодно. Да и около участкового воронок вечно дежурит, можно неожиданно туда попасть. Ага, ты в воронок, а детей твоих я кормить буду? И какого хрена ты в гараж приперся? Лес возить надо. Задний мост полетел снимать надо. Только вот настроился, а туварищ пожелал меня видеть. Что там натворил мой шофер? – обратился завгар к полушубку. Да, вы знаете, всего несколько вопросов личного характера, весьма безопасные, уверяю вас. Но хотелось бы поговорить с ним отдельно. Точно, не увезешь никуда? – разглядывал завгар удостоверение следователя. Обещаю, не за этим я приехал. Ну, тогда ладно, вы тут беседуйте, а я в мастерские пока схожу. И завгар оглянувшись сказал: – Ты Максим, не робей, дождись меня здесь, – И вышел. Так вы Цынгиляев Мукубен, или нет? Да, да Цынгиляев, Мукубен, калмык, спец переселенец – повторил Максим пытливо глядя на него. А почему Максим? – спросил Леонтьев. Ну, среди русских так проще. Я ж в чужом монастыре. Как зовут, так и зовут. Хорошо. Согласился сыщик, – потирая озябшие руки. Тут немного надо поворошить прошлое. Кое-что я знаю, а что-то неясно. А можно мне задать вопрос, или мне уже протокол готовый подписать? Ну, зачем же? Спрашивайте что хотите, но все-таки больше вопросов буду задавать я. И думаю, именно по этому поводу вы хотели задать свой вопрос, – и он из портфеля достал треугольник письма. Только прошу вас, сядьте так легче будет разговаривать с вами. Максим стоял истуканом. С чинами НКВД и прокуратуры ему всегда приходилось разговаривать стоя. А тут- сплошная вежливость. Что-то неясно. И он присел на табурет. Сыщик пододвинул по столу треугольник письма к нему поближе; – можете развернуть и прочитать. Это вам адресовано. И Максим наконец различил на треугольнике затертую надпись карандашом: – Цынгиляеву Мукубену. У него бешено заколотилось сердце и он растеряно смотрел то на следователя, то на треугольник, на котором был знакомый почерк. Его жены. Цаган. Не ошибся ли он? Развернуть треугольник он не решался. Его руки дрожали, не слушались. Наконец, он развернул большой пожелтелый лист бумаги, который был сплошь исписан бисерным почерком его жены. Его Цаган. Его глаза затуманились, он плохо видел.