И заблудший хто, примкнувшийся к стаду единоверецев да будет признан. Аминь! В унисон пропел Максим. Ишь, ты! – замотал весело головой Феофан, пристукия в земляной пол посохом. Старуха Секлетея радостно кивала головой, слезясь глазами, держа руки у рта. Ты, бы матушка Секлетея за свежим молочком сходила для иноверца, а мне ба сыворотки постной принесла! Чичас, отец Феофан, сполню твою просьбу! – и схватив крынки старуха мышкой выскочила за дверь. Идя в обитель нашу, ты многия чего познал смерд, однако, веру нашу душой не принял. А потому лукавство – наказуемо. Прости, владыко, ты действительно – владыко сей обители, затерянной в тайге. Ты можешь здесь все. Но жизнь человека дается Богом, и только он вправе отнять ее. Разумно и дерзко речи ведешь инородец. Однако, помни древнее изречение: – В чужой монастырь со своим уставом не суйся! – Повысил голос Феофан. Помню, благочестивый отец Феофан! И прошу, коленнопреклонно дозволить мне находиться среди своих детей, не поганя вашей веры. Не скрою, не так просто взрослому человеку идти к Богу другой дорогой. И не хочу лукавить и кривить душой. Во имя детей моих, сохраните мне жизнь! Сейчас я беспомощен. Но как только стану на ноги, буду трудиться на укрепление вашей обители и угодий, а значит и веры. Мудро. Грамотен ты инородец. Но другого пути, аки покаяться на кресте распятым и сойдя с него, двуперстно перекреститься, став на колени пред образами прилюдно в моленной, у тебя нет. Тады жив останешься, хучь и под землей твоя обитенль будет. В шурф, золото добывать? – Ужаснулся Максим. Откель тако ведомо? Ишь, ты и энто знашь! Опасен ты инородец! А детей мне дозволено будет видеть? Цеплялся за последнюю ниточку Максим. Во власти злата, серебра – все дозволено! Токо захочешь ли ты видеть их, пребываючих тамока? Аха-ха-хо! Прости, мя Господи! – тряс бородой и крестился Феофан. И теряя сознание Максим вспомнил слова Агафьи:– осторожно принимай питие и зелье кое варит древняя Секлетея. Оно делает человека дряблым как тряпичная кукла. Он выполняет любое приказание, токо ест, пьет и трудится. Таки люди в шурфах сидят на цепи, копают золотишко для Феофана. Куды он его девает? – Неведомо. И проваливаясь в бессознательную тьму, Мукубен увидел себя скачущим на коне по родной степи, среди седых волнующихся от ветра ковылей. Впереди в белом платье, на белом иноходце неслась его Цаган. Она часто оглядывалась и смеясь, кричала: – Догоняй! Потом сняла с шеи развевающийся на ветру белый легкий шарф и выпустила его из рук: – Ло-ви-и-и! Засмеялась звонко она. Мукубен сумел поймать шарф и замешкавшись глянул вперед. Цаган нигде не было. Он дергал за узду своего коня, поддавал ему ногами в бока, но конь остановился, пятился назад. Впереди была бездна, окутанная туманом.