Отец лежал в беспамятном трансе и никак не отреагировал на волнительные действия своих детей. Состояние его было не из лучших. Прошло несколько дней, а явного улучшения у него не наблюдалось. Он не приходил в сознание, его насильно кормили, встать он не мог. Деля постоянно находилась около него. Ночевала даже здесь в каморе на сундуке. Федоска ходила надутая и исподтишка щипала девчонку, пока та не ошпарила ее кипятком и не пригрозила, что прилюдно в моленной расскажет, как она превращается в беса и пролазит в отдушину. Туповатая Федоска подходила к отдушине и примерялась как это ей возможно пролезть в такую маленькую дыру. Потом размазывая слезы по щекам, доказывала: – Ага, не пролезу в таку маненькую дырку! Пролезешь, пролезешь! – смеялась Деля. Как в моленной узнают, на крест положат, да в костер! Ой, Дунюшка, не надобно молыть об энтом в моленной? Не буду я боле тебя забижать! Вот те, крест! Хорошо! Соглашалась маленькая калмычка. Неси дров, потом два ведра воды принесешь. А потом к Матрене за молоком. Чичас, чичас! – кланялась ей Федоска и бежала по ее поручениям. Секлетея, увидев, что Дуняшка командует Федоской, хихикала и качала головой: – А я уж не ведала как с ней совладать! Ай, ты моя таланная, Дуняшка. Бежи на часок к Кирилке, помоги яму, а то замаялся парень один. Хорошо матушка, токо вот помогу тебе покормить больного. Слухи самые разные бродили меж скитскими людьми. Наплела невесть чего тупоумная Федоска: – В иноверце сидит Сатана, кровушка из него вся вытекла, а че вместо нее – никто не знат. А он все бормочет, бесов скликает! Страховито! Неужто? Пугались бабы и бородатые мужики. А матушка Секлетея чево ж? А матушка Секлетея, все поит, кормит ево, снадобья разные варит. А уж молока-то от Матрены ему ужасть скоко я перетаскала. То-то, гладка сама стала, за углом все дуешь из крынки! – Уличила ее слушавшая баба. Дык, энто пробовала – не скисло ли молоко? – Оправдывалась Федоска. Ниче, ты и скислое хорошо трескашь! – смеялись бабы. А энти – Дуняшка кабы иноверцу сродственницей не была? Да, ну! Вот и ну! Иноверец чевой-то забормочет, а она тут как тут! И також ответит ему. Ишь, ты! – дивились скитские. А она ведь в нашей вере, кабы не опоганила! Держались мужики за бороды, надсадно думали, крутили головами. В костер яво и вся недолга! Вот, вот, також и я кумекаю! Девчонка, аки две капли воды на него схожа. В местях их надобно! Ты прищеми язык-то! Отцу Феофану дадена воля как, да че распоряжаться. Ишшо с тобой надобно кумекать че делать? Дык, я че? Дык я энто…, терялась Федоска. Иди, иди неси молоко, а то ужо пол крынки нету- ка!
Вскорости заявился в камору Секлетеи староста Никодим. Он долго молился на образа в углу, кряхтел. Испытующе оглядывал больного. Како он? – оглаживал длинную бороду старик. Хворат. Изранен шибко, – качала головой Секлетея. Вижу. Бесовских речей, поганивших нашу веру не ведет ли? Пошто батюшко вопрошаешь також? Смиренный, смиренный инородец. А коей веры не дозналась? В беспамятстве он батюшко, а права ручка изранена в лубках, не склонна к движению. А лева? В спокойствии, нету-ка анчихристовых показов. Не богохульничат? Нету-ка такова. Тайно доглядаю. Пристойно лежит. А Федоска людям молыт – навет, стало быть? Навет, батюшко, по скудоумию. Тупа Федоска, блудодейство токо на уме, ночьми по келье скочет, в самой бесы сидят. Изогнать бы из самой яе не пришлось. Родителев яе токо жалко. Пристойные, благочестивые, – подтвердил старец. А пошто Евдокея туто-ка ошивается? Она ж к Аникею приставлена, к братцу своему? В слабодное время приходит помогает мине, инородца речь мине докладает. Тупа я стала на слух. А Федоска не разумеет, зажирела. А Дунюшка, все споро сотворяет! А пошто изгнала яе к Аникею? По Федоскину навету, а я со древности своей поверила. Ох, грехи, грехи! Закрестилась старуха. На смертном одре престану скоро, а Федоска так ничему не обучилась. А Дунюшка все знат. В коем горшке, како зелье, скоко дать болящему. Как изготовить, из каких трав. Вот и жалкую, пошто она у Аникея? Туточки – ей место. Не дай бог окочурюсь, вскорости – ранку простую залечить некому.
Також и у мене, матушко Секлетея. Править моленным домом також некому. Порфирко в послушниках был, в нети подался, пымали, ухо заклеймили, чепью заковали, в шурф спущен, руду копат. Знамо, батюшко, знамо – сердобольно кивала старуха. Ужо кой раз углядаю, писание в руках держишь, а не читашь. По памяти службу творишь. Також, матушко, також! По памяти, зенки отупели, скудно вижу! Токо не в огласку! Чево пужаисси? Сама така. Мине все Дуняшка писание читат. Ух, бойковито, востроглаза. Она читат старопись? – изумился староста и задумался. Не-е, благочестивый батюшко, не ломай свой ум, не отдам я боле никуды свою послушницу. Энто я сама виной, кады она ушла к Аникею. Кады заболешь, все отдашь, и бросишь. А ежели лечить некому – всем будя каюк!