— Я никогда не ошибалась, и ты это знаешь! О, посмотри сюда. — Она указала на дорогу, ведущую к воротам Ульфсстадира. Из мрака появилась фигура, несущая знамя для переговоров; несколько человек столпились за его спиной в ожидании. — У нас посетитель.
Это был Балегир. Он был безоружен; он шел медленно, сжимая обеими руками сломанное древко копья, к которому был привязан обрывок некогда белой ткани.
— Посмотрите на него: приполз обратно на животе, — прорычала Скрикья. Когда он прошел половину пути, она проревела: — Хватит, свинья! Еще шаг, и я насажу тебя на вертел, как жирного болотного цыпленка! — Она подняла руку, и с полдюжины лучников перегнулись через парапет — лучников, которые когда-то были одними из самых преданных сторонников Балегира. Теперь они ловили каждое слово Скрикьи.
Она могла бы сказать, что ему хотелось разозлиться и обругать ее, но он сдержался и вместо этого поднял знамя чуть выше. Скрикья облизнула клыки и улыбнулась. О, как, должно быть, это задело его чрезмерную гордость.
— Ты будешь вести переговоры? — спросил Балегир.
— Нет, — сказала она. — Но я приму вашу капитуляцию. Ваша армия бежит, ваши союзники покинули вас. Зачем мне вести переговоры с двадцатью одним дураком и их отцом-идиотом? У меня преимущество! У меня есть Ульфсстадир! Что у тебя?
— Новости, — ответил Балегир. — Новости о нашем сыне.
— Ого! Теперь он
Кьялланди примирительно положил ладонь ей на плечо:
— Умерь свою желчь, дочь.
— Ба! — Скрикья сбросила его руку. — Послушай, что говорит этот лживый мешок с салом! Он проиграл и теперь думает, что сможет вернуться, используя Гримнира в качестве приманки! Через мгновение он скажет что-нибудь, что пробудит в тебе ностальгию. Запомни мои слова!
— Возможно, — сказал Кьялланди, а затем, обращаясь к Балегиру, добавил: — Это правда? Твой сын вызывает нас в Каунхейм?
Балегир кивнул:
— Это история, которую рассказывают эти грубияны, Храуднир и Лутр. Они говорят, что это было подстроено заранее, и что именно Гримнир захватил Манаварга в плен и передал его им на хранение. Они возвращаются назад быстрым шагом, а остальные следуют за ними.
— Ты предлагаешь перемирие? — спросил Кьялланди.
—
— В воздухе что-то витает, — ответил Балегир, оглядываясь через плечо на горящую головню, которая была Вингамейдом. — Вы чувствуете это? Это напоминает мне о днях, приведших к Железному лесу.
Скрикья толкнула отца локтем:
— Что я тебе говорила? Теперь он взывает к твоей ностальгии. Моя интуиция никогда не подводит.
— Тогда мы должны идти, если твоя интуиция тебя никогда не подводит.
Она замолчала, ворча и плюясь.
— Мы принимаем ваше перемирие, на данный момент, — сказал Кьялланди. — Мы готовимся к выступлению. Твои сыновья пойдут впереди нас, а ты пойдешь рядом со мной, Одноглазый. Если у меня появится хоть малейший намек на то, что ты что-то замышляешь, я сделаю с тобой то, что помешал сделать с тобой Гримниру — я отрежу голову от твоего бесполезного тела и скормлю тебя
У Балегира дернулся глаз, по телу пробежала дрожь, и краска отхлынула от его лица, когда он осознал, насколько близок был к смерти от рук предателя. От рук своего младшего сына, ни больше ни меньше.
— Мы договорились. Приведите всех, вплоть до самых жалких
— Эта корона моя! — отчаянно закричала Скрикья. — Ульфсстадир мой! Я не вернусь в твою жирную тень, ты, червяк. Ты слышишь меня?
Прежде чем отвернуться, Балегир одарил ее злобной улыбкой:
— Посмотрим.
Кьялланди жестом подозвал старого Эльда, который был с ним со Старых времен:
— Готовься к походу. Все идут. Нет отставших, и никто не останется позади. Даже мертвые идут с нами.
Скрикья смотрела, как Балегир приближается к своим сыновьям; она чувствовала на себе их горячие взгляды, их ярость.
— Ты веришь, что он сдержит свое слово?
Кьялланди проследил за ее взглядом.
— Нет, — сказал он. — Но я не думаю, что это будет иметь значение. Что бы ты ни думала об Одноглазом, он прав: что-то витает в воздухе, и
ПОКА ВИНГАМЕЙД тлел и превращался в пепел, народ Настронда собирался в тени дымящихся руин. Они прибывали волнами, без всякого чувства порядка; нечестивый сброд, который смеялся и глумился над несчастьями других, оплакивая свои собственные. Они прибывали, бряцая сбруей и топая обутыми в сапоги ногами. Трубили рожки, барабанщики били в свои обтянутые шкурами барабаны, волынщики наигрывали нестройную мелодию.
Они шли по полям и фруктовым садам, топча посевы и рубя на ходу деревья. Они заполнили долину Каунхейм своим многочисленным войском. Десятки превратились в сотни, а сотни — в тысячи. И когда они приблизились к мосту, ведущему к Тысяче ступеней, то обнаружили, что путь им прегражден.
