Это был не тот город, который предстал перед Гримниром. Нет, за пеленой дыма, освещенной умирающим красно-золотым сиянием солнца, он увидел жалкий и унылый городок; городок, съежившийся, как побитая собака, у подножия единственного холма, Mons Vaticanus[14], а между ними — мутные коричневые воды реки Тибр. Он увидел буйство куполов и башен, яркий мрамор и старую терракоту рядом с изъеденным временем известняком и кирпичом; он заметил виллы и городские дома, растущие, как молодые побеги, среди старых камней. И церкви. Десятки из них, словно личинки, копошились в мертвой плоти империи. Кавалькада святых и мучеников танцевала на костях древних богов, безымянных и призрачных; зловещие глаза наблюдали из теней за осквернением, совершаемым певцами гимнов.
Таков был Рим: навозная куча, притулившаяся к зловонной реке, и все это было защищено каменными стенами, древними и грозными — зубчатыми и крепостными валами, башнями и укрепленными воротами. Каждый пункт въезда был похож на маленькую деревушку, со зданиями из дерева и добытых на свалке камней, примыкающими вплотную к стенам. Гримнир не стал тратить время на размышления о том,
Гримнир двинулся направо и шел вдоль стены, пока опускался осенний холод, пока поднималась раздутая луна, только что миновавшая полнолуние. Он держался низко, его здоровый глаз блестел, когда он бродил, охотясь. Путь вел его на восток, мимо одиноких ферм и вилл, где дрожащие руки зажигали лампы, чтобы не пропустить наступление ночи. Собаки выли при его приближении. Испуганные глаза смотрели наружу, ничего не видя.
Гримнир усмехнулся.
Прошел час с лишним, прежде чем он нашел то, что искал. К востоку от Аппиевой дороги местность стала болотистой, заросла густой травой и рощицами ив и кипарисов. Через поля журчал ручей. Он тянулся прямо к стенам и исчезал в водосточной трубе с железной решеткой. И в том месте, где ручей исчезал, Гримнир увидел очертания замурованных задних ворот. Это было небольшое сооружение — одинокая арка без защитных башен, просто туннель в стене, закрытый железной решеткой и деревом. Теперь он представлял собой фасад из обожженного в печи кирпича, плохо затвердевшего на растворе, изъеденного временем и стихиями.
Это был его путь внутрь.
Гримнир остановился, оглядел стену в поисках часовых, но никого не увидел. Даже на ближайших к нему башнях было мало людей — пара силуэтов, сгорбившихся над потрескивающей жаровней. Кряхтя, Гримнир выскочил из своего укрытия и, никем не замеченный, пересек открытое пространство, добравшись до подножия стены. Он подпрыгнул, зацепился пальцами с черными ногтями — твердыми, как железо, — за шов между кирпичами и подтянулся. Длинные руки и узловатые ноги подтягивали его все выше; подобно пауку, он карабкался по стене. Дыхание прерывалось короткими, резкими вздохами; лязгнула сбруя, и подбитые гвоздями сапоги откололи от стены куски кирпича и известкового раствора, когда Гримнир добрался до краеугольного камня первоначальной арки.
На мгновение он задержался там, слегка расставив ноги на выступе шириной менее двух пальцев, и уставился вверх, на зубчатую вершину. Следующая секция стены была еще более изрыта ямами и трещинами. Сущий пустяк для ребенка с далекого Севера, из затерянного Оркхауга, который карабкался по голой скользкой скале в том возрасте, когда белокожие сопляки едва могли ходить. Это было легче, чем идти по лестнице. Он вскарабкался.
Едва переведя дух, Гримнир забрался в амбразуру. Он пригнулся, как чудовищный хищник, оглядываясь по сторонам в поисках часовых. Люди на башне — в двадцати ярдах от него и в двадцати футах выше того места, где он стоял, — собрались вокруг жаровни, прислонили к плечам копья, грели руки и разговаривали между собой. Гримнир ухмыльнулся. Он спрыгнул на парапет. Подобно быстро движущейся тени, он перешел на противоположную сторону и обнаружил ступени, вырубленные с внутренней стороны стены. Он спустился по ним по две за раз. У подножия стены ручей снова вытекал из водопропускной трубы и с плеском устремлялся вниз по выложенному камнем руслу. В темноте, освещенной лунным светом, горел его единственный красный глаз, и Гримнир пошел вдоль ручья прочь от древних стен, в пасторальное сердце Старого Рима…
