Судьба Одина полностью

ОН ОЩУТИЛ вкус пепла. Холодный воздух был насыщен им, с осенних высот спускались клубы дыма. Ночь пропахла обугленным деревом и гортензиями; вонь от сгоревших трупов смешивалась с запахом цветущего жасмина. Гримнир крался по краям колоссальных руин, заросших плющом, где лунный свет пятнами проникал сквозь кроны каштановой рощи с желтыми листьями; на севере и востоке, частично скрытое массивом одного из семи холмов Рима, небо отливало цветом расплавленной меди. В том направлении пылали яростные пожары; острый слух Гримнира уловил эхо лязга клинков и крики людей, насаженных на копья. Он спросил себя, чем закончилось восстание, о котором беспокоился старый синьор Каэтани. Гримнир отхаркнулся в пыль. Пусть себе сражаются, пока это отвлекает их от всего остального.

Эта часть Рима напомнила ему пейзаж вдоль Аппиевой дороги — ничего, кроме монастырей и базилик, приютившихся среди виноградников, извилистых проселочных дорог там, где когда-то пролегали мощные улицы. И руин. Сплошные руины, как будто мертвым постоянно нужно напоминать живым, что они тоже когда-то ступали по этому месту.

Поравнявшись с огромной осыпающейся аркой, Гримнир услышал звон осыпающихся камешков. Он повернулся на звук, и его сакс со скрежетом вылетел из ножен. Сквозь арку, увитую виноградными лозами и изъеденную эрозией, он увидел широкую площадь, вымощенную крошечными разноцветными камешками, изрытую оспинами и заросшую сорняками. Напротив, из-за другой арки, в тумане возникло движение.

В поле зрения появилась пожилая женщина. Она была седовласой и худой, почти как скелет, несмотря на холод, ее худощавая фигура была закутана в лохмотья. Старуха подняла грязную руку, вытянув указательный палец и указывая на него — жест судьбы.

— Скрелинг, — прошипела она, и ее голос эхом разнесся по улице. — Он хочет тебя, скрелинг!

— Тогда веди меня к нему, ведьма! — ответил он, проходя через арку. — Отведи меня к этому мерзкому змею, и я положу конец этой маленькой погоне!

Старуха рассмеялась и убежала, вприпрыжку, как ребенок, вдоль разрушенной веками колоннады. Гримнир бросился за ней.

— Веди меня к своему хозяину, я сказал! — прорычал он.

Старуха исчезла между колоннами. Гримнир увидел, как она танцует на другом полу — на этот раз на разрушенной временем мозаике, с которой на них смотрели лица давно умерших римлян, изрезанные трещинами и грязные.

— Хозяину? — промурлыкала она. — У меня нет хозяина, скрелинг.

Гримнир пробежал через колоннаду и бросился на старую каргу, волосы которой в лунном свете казались серебристой завесой. Ее глаза… один был мутным и мертвым, другой сверкал, как огни ётунов в бушующем море. В ее смехе слышались крики воронов, скрежет железа по кости и грохот барабанов. И тогда Гримнир почувствовал это: дуновение морозного воздуха, пахнущего старым деревом, мокрым железом и кровью. Дрожь дурного предчувствия пробежала от макушки скрелинга к подошвам его ног. Он резко остановился…

Мозаичный пол треснул и осыпался под ним. Внезапно мир завертелся. Гримнир упал навзничь, размахивая руками; его ладони искали опору, какую-нибудь стену или что-то еще, чтобы остановить падение.

Не было ничего.

Ничего, пока кости его шеи не наткнулись на бордюр из холодного, твердого известняка. И под его весом, при том, что он был согнут, не выдержали даже окованные железом позвонки каунара. Гримнир почувствовал приступ агонии; он услышал, как хрустнул его позвоночник, и внезапно его конечности сковал паралич. Он не мог ни дышать, ни двигаться. Его бесполезное теперь тело обмякло, голова была повернута под нелепым углом. Подняв глаза, он увидел силуэт старухи примерно в тридцати футах над собой, обрамленный кружащимися звездами.

Нет, подумал он, и темнота подступила к его глазам. Не старухи. Фигура, смотревшая на него сверху вниз, действительно походила на человека, хотя и была сгорблена и скрючена, как и посох, на который он опирался; он был одет в просторный плащ и низко надвинутую шляпу с широкими полями. Из-под полей шляпы сверкал единственный злобный глаз.

Гримнир задохнулся, с трудом выталкивая последний вздох из измученных кровью легких.

— Т-ты…

Фигура рассмеялась, звук был похож на грохот боевых барабанов:

Гримнир зарычал, не сдаваясь до последнего. Его единственный глаз сверкнул. Он почувствовал, как жизнь покидает его. Его лицо почернело и опухло, легкие горели в груди. Все, что он мог делать, это смотреть на фигуру в плаще, наблюдая, как она истончается и становится похожей на лохмотья, рассеиваясь, как ночной туман.

И там, во мраке древнего подземелья, Гримнир умер…

В смерти нет ни утешения, ни покоя.