Гримнир откашлялся и сплюнул. Крови одного скрага было недостаточно, чтобы утолить жажду убийства, бурлившую в его животе. Ему нужно было больше. Много больше. Движимый яростью, он схватил упавшее копье Блартунги, все еще мокрое от крови, которой Гримнир полил его, и бросился к стене из щитов Манаварга. Позади него голоса выкрикивали его имя; впереди вражеские каунары насмехались над ним. Он был обнажен по пояс, перепачкан кровью и вооружен только ржавым копьем мертвого скрага.
— Приди и умри, маленький скрелинг! — взревел один из них. Гримнир заметил свою первую жертву — он не мог не заметить ее — чудовищного каунара, который был на голову выше Гримнира и тяжелее по меньшей мере на семь стоунов. Почерневшая от сажи кольчуга покрывала его от макушки до пяток; на голове у него был открытый назальный шлем, украшенным гребнем из скальпов скрелингов, в мускулистой руке он сжимал топор с широким лезвием, уравновешенным шипастой молотообразной головкой.
Этот ублюдок сломал сомкнутую стену щитов, выйдя вперед. Его плащ закружился, когда он отбросил щит в сторону.
— Он мой! — крикнул он своим товарищам. Стена щитов снова сомкнулась, когда этот монстр сделал полдюжины длинных шагов на открытое пространство. — Мой, вы слышите меня? Я…
Гримнир не дал ему договорить.
Со змеиным шипением сын Балегира выбросил руку вперед, вонзая острие своего копья в бородатый подбородок каунара. Прерывистый вздох, предназначенный для хвастливого перечисления своих деяний, превратился в предсмертный хрип, когда наконечник копья прошел сквозь кости и зубы, рассек мышцы языка и мягкую плоть неба, расколов лицо каунара от челюсти до лба. Из рассеченных копьем руин хлынула кровь.
Быстрый, как змея, Гримнир выпустил древко копья и вырвал топор из онемевших пальцев каунара. Он развернулся, прогибаясь в поясе, и прежде, чем умирающий ублюдок успел упасть, он ударил молотообразной головкой топора прямо в бронированную грудь своего врага. Гримнир взвыл от радости, когда пронзенный и изувеченный гигант катапультировался обратно в ряды своих товарищей. Щиты дрогнули; копья и мечи стали бесполезны под тяжестью своего так называемого защитника.
И в образовывавшуюся брешь прыгнул алчный сын Волка.
И он был не один. Он почувствовал дуновение ветра от оперения из вороньих перьев, когда стрелы пролетели в нескольких дюймах от него. Стрелы летели сзади, с носов лодок, и попадали в глаза и горло Истинных Сынов на его пути. Он услышал голос Скади, выкрикивавшей свое презрение к их врагу; он услышал хруст дюжины килей по гальке, за которым последовал боевой клич Ульфсстадира.
После этого Гримнира не слышал ничего. Он не обращал внимания на глухой хруст костей, на крики, которые были побочными продуктами соединения железа и плоти. Он не чувствовал судорог от ударов, исходивших от лезвия его позаимствованного топора, когда он молотил воинов Манаварга, как пшеницу. Здесь, в этот момент, остались только красный туман ярости, вой крови и раскаты грома; стояла погода Одина, и на этом корабле смерти он был главным кормчим.
Каждым ударом своего топора он раздроблял лезвия копий; каждый ответный выпад заканчивался расщепленным деревом и разбитыми шлемами, раздвоенными щитами и головами, расколотыми до зубов. Клинки со свистом устремлялись к сердцу Гримнира, оставляя за собой лишь кровавые следы, когда не находили цели. Когти умирающего царапали лицо, руки и обнаженную грудь скрелинга. Его единственный глаз пылал зловещим огнем. Он казался путеводной звездой, возвращающей неупокоенных мертвецов к их временному сну под окутанными облаками ветвями Иггдрасиля.
И вот, с помощью молота, клинка и безудержной ярости, сын Балегира сломил стену щитов Манаварга…
ИДУНА БЫЛА уверена, что творилось какое-то колдовство. И не ее колдовство, что заставило ее задуматься. И все же она пробиралась сквозь листву на левом фланге поля боя, следуя по следу мертвых скрагов, позволяя собакам Каунхейма рычать и кусать свиней из Ульфсстадира. Она не обращала внимания на лязг и шум, на крики умирающих — звуки, столь же обычные, как шум ветра для такой, как она. Нет, когда она приблизилась к кромке воды, все ее внимание было сосредоточено на том, что только что произошло, на том, чему она только что стала свидетельницей.
То, что Гримнир, сын Балегира умер, было бесспорным фактом. Своими узкими желтыми глазами она видела, как этот жирный скраг расправился с ним по-честному. Он проткнул бесполезного ублюдка насквозь; затем, доказав, что даже у идиота-скрага есть хоть капля ума, отвел сына ее дочери к воде и скормил его сьйоветтирам, как и было задумано. И на этом все должно было закончиться. Их соглашение было запечатано — кровь того или другого, в зависимости от договоренности, — и теперь духи воды должны были вступить в схватку и утащить лодки ее бесполезного мужа на дно. Но на самом деле все пошло не так.
