Судьба Одина полностью

— Один из них. Теперь их — сколько там? — четыре? И только два — настоящие чертоги, по правде говоря. Скрелингсалр Лютра, расположенный на холмах в центре острова, и Ярдвегур, чертог Храуднира и его народа, расположенный на болотах. Ульфсстадир, Волчья обитель, — это крепость на вершине холма к Дереву, где Балегир и Кьялланди правят на равных. Последний, тот, что находится на Корне, называется Каунхеймр — теперь это город, правильный и пристойный. Манаварг правит им вместе с Истинными Сынами, теми каунарами, которые погибли, сражаясь с асами в Железном лесу. Они презирают скрелингов, которые бежали из той битвы и спрятались в Мидгарде. Твоего старого папашу, в первую очередь.

— Яйца Имира! — прорычал Гримнир. — Неужели все, чему научил меня этот старый пьяница Гиф, неправда?

Снага пожал худыми плечами.

— Та милая песенка, которую ты пел, была написана каким-то беднягой, нога которого никогда не ступала на берег Настронда. Он никогда не стоял на оконечности острова, в свете Старого Ясеня, и не смотрел через воду на холодные стены Хельхейма. Не поднимался по Тысяче ступенек на вершину Корня, самую высокую точку Настронда, просто чтобы посмотреть, что ведет к Источнику Хвергельмир, где берет начало Река трупов. Но, клянусь Имиром, теперь он это сделал, так?

Гримнир погрузился в молчание. Он плюнул на лезвие, и скрежет стали о камень возобновился. Через мгновение он поднял глаза и спросил:

— Где ваш народ, а? К какому из этих залов принадлежите вы, крысы?

— Ни к одному из них, — ответил Снага. — Я, Блартунга, маленькая Кётт, вон там, и еще десятка два других… мы те, кого вы называете скрагами[4]. Мы на самом дне кучи отбросов. Мы умерли детьми и остаемся детьми. Слишком маленькие, чтобы сражаться в строю, и никто из нас не хочет быть рабами, так что, по их мнению, мы просто бесполезные рты. Иногда крупные парни нанимают нас, чтобы мы расправились с соперниками или пополнили их ряды бойцами, прежде чем они отправятся в бой. Обычно, однако, мы просто подстерегаем их и забираем добычу. Или же они выслеживают нас и убивают, как собак.

Гримнир в последний раз провел точильным камнем по лезвию, затем тщательно обтер его о штанину, прежде чем вложить в ножны. Он был обнажен по пояс, его грудь была покрыта шрамами и татуировками, тонкие мышцы соединялись с костями и узловатыми хрящами.

— А когда вы умираете где-нибудь здесь? Что тогда?

Снага и Блартунга обменялись злобными ухмылками.

— Мы похожи на тех ульфхеднаров, ага? На тех маленьких игрушечных воинов Одина, которых забрали с поля боя, где они погибли, и засунули в эту дыру, Вальхаллу! Мы пьем, сражаемся и умираем, как и они. И, как и они, мы возвращаемся как новенькие. Это не легкая прогулка. Ты чувствуешь прикосновение каждого клинка, поцелуй каждого наконечника копья и стрелы. Быть убитым — это больно, длиннозуб. Не позволяй этим парням в залах убеждать тебя в обратном. Ты узнаешь, кто тебя убил, и захочешь немного отплатить, когда вернешься, запомни мои слова. Но таков наш путь, верно?

На губах Гримнира медленно появилась улыбка. Он посмотрел на них троих, как волк смотрит на свою добычу.

— О, да, это по-нашему, маленькая крыса. Что насчет еды? Кто контролирует мясо и медовуху?

— Послушай себя, — сказал Снага. — Ты говоришь как какой-нибудь высокопоставленный генерал, планирующий вторжение.

Гримнир наклонился вперед.

— Фо! Мне нравится знать, откуда я получу еду в следующий раз и чью задницу я должен поцеловать, чтобы ее получить! Ты и твоя Кошка, может, и достаточно опытные охотники, чтобы подстрелить пару поросят, но этот неумеха, — Гримнир ткнул пальцем в Блартунгу, — не производит впечатления каунара, умеющего приготовить эль. И это заставляет меня задуматься, где ты, маленькая свинья, его взял?

Снага прищурился.

— Иногда большие парни платят нам продуктами, которые мы не можем достать, особенно это касается народа Лютра в Скрелингсалре. Элем, медовухой, маслом и сыром. Мы приносим им диких кабанов и оленей, может быть, пару кроликов или немного болотных цыплят для обмена, или же добываем их другим способом. Мы, скраги, часто видим и слышим то, чего не должны, то тут, то там, и мы быстро делимся этим, если это значит, что в этом есть что-то для нас.