Судьба Одина полностью

— Отвечай мне, навозная крыса! Я мертв? — Его отражение в воде не ответило. — Фо!

Гримнир сплюнул, приподнялся и сел на корточки. Пальцы с черными ногтями обшарили насквозь промокшую одежду и кольчугу в поисках пары арбалетных болтов с кожаным оперением. Он ничего не нашел. Гримнир вдохнул, выдохнул и не почувствовал боли в грудной клетке. Его сердце было целым. Но был ли он мертв? Вот в чем вопрос. Поднявшись на ноги, он побрел к берегу.

Что бы с ним ни случилось, он был уверен, что находится уже не в старом Лангбардаланде — месте, которое эти несчастные певцы гимнов называли Италией; нет, пейзаж вокруг него был каменистым и пустынным, как побережье озера Венерн в стране шведов. И было совершенно тихо, если не считать мягкого плеска волн о скалы и шелеста ветра. Никакие насекомые не стрекотали на болотистой опушке, где рос густой тростник; никакие птицы не вспархивали, предупреждая о его бедственном приближении. В этом месте было тихо, как в могиле.

Под небом, лишенным луны и звезд, под густыми несущимися облаками, подсвеченными сзади каким-то едва заметным космическим пожаром, Гримнир увидел перед собой непрерывный вал деревьев, густых и первобытных, поднимающихся от края озера. В основном это были черные сосны, хотя он заметил среди них раскидистые ветви древнего ясеня и ивы. Он ожидал увидеть в изобилии папоротник, орляк и плющ, но вместо этого увидел колючий кустарник, жгучую крапиву и другие растения. Здесь волчий аконит рос рядом с бледным змеиным корнем; там в изобилии росли смертоносный паслен с чемерицей, живокость с желтым олеандром и болиголов. Ядов достаточно, чтобы убить каждого целователя креста в Лангбардаланде дюжину раз, и ни один из них не был смертельным для него.

Нет, это была не старая Италия.

Тонкий, как бечевка, Гримнир крался вперед, как изголодавшийся волк, жаждущий горячей крови и отборных кусков мяса. У него были длинные руки, покрытые узловатыми хрящами и сухожилиями; грубая кожа цвета старого сланца, испещренная шрамами и татуировками из золы и вайды. Он был одет в те же боевые лохмотья, что и раньше. Его брюки и гамбезон промокли насквозь, как и подбитые гвоздями сапоги. Его кольчуга — снятая с убитого турка в Каффе[3], в Крыму, и подогнанная по размеру, — была украшена серебряными стальными вставками, поблескивавшими в сумерках. Из серебра были сделаны и детали на его оружейном поясе. На правом бедре у него висел короткий бородовидный топор; на левом из позолоченных ножен торчала резная костяная рукоять длинного сакса. Длинный сакс, называемый Хат — Ненависть, — содержал в своем сердце осколки Сарклунга, Ранящего клинка, выкованного двергами, когда мир был молод.

Гримнир внезапно остановился, пораженный чем-то большим, чем просто отсутствием шума. Он посмотрел вниз. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, в чем дело. Когда он это сделал, уголки его тонких губ изогнулись в лукавой полуулыбке. Его кости больше не болели. В Риме — как, впрочем, и во всех районах Мидгарда, отравленных влиянием Пригвожденного Бога, — существование Гримнира было омрачено постоянной болью. Она просачивалась из земли, терзая его голени, прежде чем перейти на бедра и позвоночник: ощущение того, как железные гвозди впиваются в кости, как острые, как бритва, плети хлещут по плоти. Это ослабляло его, лишало сил и грозило разорвать последние связи с Древним миром и колдовством древних богов.

А теперь это исчезло, как и вонь, которую он привык ассоциировать с безжизненной природой бога певцов гимнов: запах железа, сваренного в рассоле.

Гримнир пошевелил пальцами, сжимавшими его меч. Его мышцы и сухожилия словно возродились, наполнившись силой. И он почувствовал в воздухе запах крови, медно-сладкий и только что пролитый. Он раздул ноздри и запрокинул голову, наслаждаясь им… и в то же время понимая, что ничего хорошего это не сулит. Это место напомнило ему о чем-то, о каком-то нескладном стишке, который любил повторять старый Гиф.

Как там было?

— Я знаю зал, стоящий далеко от солнца… — пробормотал Гримнир. Остальная часть куплета оборвалась, когда в его размышления вторглись звуки — скрежет отодвигаемого камня, тихое шипение и едва слышный стук кости, как будто от браслета или бус. Он поднял взгляд, окидывая здоровым глазом линию деревьев слева от себя. Что-то или кто-то пытался напасть на него, и его рука легла на рукоять Хата.

— Нар! Перестань прятаться и покажи себя, негодяй, — взревел Гримнир. — И если ты собираешься попытаться отрезать кусок от моей шкуры, то делай это!

Долгое мгновение не было слышно ничего, кроме эха вызова Гримнира. Затем: «Не нервничай по пустякам, — ответил кто-то голосом, которому еще не хватало нескольких лет зрелости. — Нам просто любопытно, вот и все».