Судьба Одина полностью

Повелитель Асгарда выдохнул. Его зловонное дыхание несло в себе запах древнего инея, горящего дерева и соляной пены, густой медно-красной крови и раскаленного железа. Когда он заговорил, его голос грохотал, как отдаленный гром:

Гримнир, однако, не ответил. Его единственный красный глаз сверкнул; губы искривились, обнажив стиснутые острые зубы. И в этот момент, в это мгновение, когда он висел между жизнью и смертью, сотни прожитых им смертных жизней, полных страха и дурных предчувствий, просто испарились, обнажив расплавленную сердцевину ненависти, которая горела в сердце каждого каунара. И все же, в этом было что-то еще — что-то более глубокое, то, что подпитывало эту ненависть, как кузнец подает кокс в кузницу. Что-то, что хотело, чтобы он сгорел, почувствовал удар молота и возродился заново. Что-то не его. Хотя осознание этого было внезапным, Гримниру было все равно. Он ухватился за эту чуждую ненависть и сделал ее своей собственной.

И хотя он висел, схваченный за шею кулаком бога, Гримнир, сын Балегира, совершил то, чем не мог похвастаться ни один из его сородичей…

— Я пырнул этого сукина сына, — рычит Гримнир. — Вонзил острие Хата в предплечье этого трясуна скамеек и разорвал его до запястья. Фо! Почему нет? Что он собирался сделать, убить меня? Не смотри на меня так потрясенно, старый хрыч. Я все равно был мертв. Мы сражаемся до конца, а? Ну, тогда он и сказал это…

Один отшатнулся от холодного железного укуса Хата. Он отпустил Гримнира, который упал на колени и согнулся пополам, пытаясь сделать глубокий вдох. Скрелинг пристально посмотрел на повелителя Асгарда. Кровь, стекавшая с руки Одина, была такой же красной, как у любого смертного. Но ярость, изливавшаяся из глаз бога, была подобна порывам ветра; его голос напоминал завывание штормового ветра:

Один воздел руку к небесам, где густые клубящиеся облака, подсвеченные зазубренными молниями, закрывали звезды. С его заросших бородой губ сорвалось слово. Имя. Гримнир знал это; он знал, что за этим последует. Он напрягся, стиснул зубы и не стал отводить взгляд. Прежде чем Один успел заговорить, тень ударила бога со слепой стороны. Слюнявые клыки сжали его окровавленную руку.

И Гримнир рассмеялся.

Ибо Римская волчица застала владыку Асгарда врасплох.

Сила их столкновения заставила содрогнуться землю под ногами Гримнира. Он видел, как разбегались жители Форума, слышал крики в ночи, когда были растоптаны зазубренные колонны и сравнены с землей лачуги; слова литании, подобно стрелам, возносилась к небесам, ища слуха Пригвожденного Бога. Но даже он не осмелился бы вмешаться. Только не здесь, на земле, освященной языческими жрецами, среди руин Античности; здесь два титана Древнего Мира сражались за первенство.

Голос Одина был голосом бури, свирепым и воинственным. Он отшвырнул Волчицу в сторону. Зверь ловко приземлился, развернулся и снова прыгнул, целясь в горло Всеотца. Ее когти, словно ножи, разорвали божественную плоть. Ее рычание было подобно легиону обнаженных мечей; она опиралась на силу этого места, на духов Вечного Рима. Эти духи придавали ей силу, и Гримнир увидел, как на его глазах Волчица раздулась; ее желтые глаза горели сдерживаемой ненавистью — той же самой ненавистью, которую Ромул испытывал к Рему.