- За сим вашим сумбурнейшим уроком проглядывает не только сумбур в голове. Здесь больше того! Вы толкуете о собственных идейках преднамеренно и вызывающе. Посмотрите теперь на такую подробность: я приглашаю вас к себе. Уж не говорю, что вы не подумали явиться к назначенному времени. Вы гоните служителя, посланного мной, едва ли не площадной бранью! Стыдно, молодой человек!..
Зберовский как пришел к инспектору в угнетенном состоянии, так и слушал - совершенно безучастный.
- Вы должны служить примером юношеству! А какой вы воспитатель? К религии вы неприлежны. К старшим непочтительны. Уроки заполняете праздной болтовней о сомнительных предметах, подчеркнуто пренебрегая свыше вам преподанной программой. И более того! Располагаю данными о вас: уроки ваши изобилуют показом опытов, по программе не рекомендованных… Вы знаете, чем это вам грозит? Вы читали циркуляры министерства?
Поглядев на Зберовского, инспектор окончательно вышел из себя:
- Смотрите, в случае чего на себя пеняйте! В дальнейшем спросится с вас беспощадно! - Не подав руки, он кивнул на дверь: - Можете идти.
Зберовский продолжал сидеть. Немного погодя как бы с удивлением поднял глаза:
- Простите, вы сказали, на уроках опыты делать не надо?
Инспектор заломил перед собой костлявые пальцы. Негодующе крикнул:
- Дан вам учебник, вот и потрудитесь придерживаться!..
Когда Зберовский брел потом по коридору, он мысленно все еще был на перроне, и последняя вагонная площадка еще будто маячила перед ним, уходя в непроницаемый туман.
За душным, темным коридором - рекреационный зал.
Тут в углу, от потолка до пола, позолоченный киот с иконами. Напротив, на стене, - портрет царя.
Откуда-то взялся Вахрамеич. Идет своей обычной крадущейся походкой. Держит наготове колокольчик с деревянной ручкой. Издалека наблюдая за Зберовским, подобострастно кланяется.
Спустя секунду он задребезжал колокольчиком, и почти сразу из классов в коридор и зал хлынула толпа гимназистов. Гам и крик заполнили все здание. Мелькают серые костюмы. Одни бегут, толкаясь, другие жмутся к стенам, третьи чехарду затеяли, там - драку.
Зберовский пробирался сквозь этот мальчишеский водоворот. Дорогу ему загородили двое:
- Григорий Иванович, вас можно спросить?
- Что, Васильев, тебе?
У Васильева на куртке знакомое чернильное пятно. Он угловатый, но шустрый подросток. Фантазер и выдумщик. Способностями же не отличается.
Сейчас он начал говорить, точно посыпал горохом, быстро и невнятно. Из-за шума в коридоре Зберовский расслышал лишь одно: «Не сахар никакой, а черные стали, как уголь».
- Повтори: кто - черные стали?
- Да опилки, которые в стакане. С кислотой стакан, Григорий Иванович…
Оказалось так: у него дома готовятся к зиме, вставляют в окна вторые рамы. На подоконниках опилки, прикрытые ватой, и понемногу серной кислоты в стаканах, чтобы не запотевали стекла. На вчерашнем уроке Васильев узнал, будто опилки, если их бросить в кислоту, могут превратиться в сахар. Он захотел проверить это. Насыпал опилок в стакан, а сахар у него не получился.
- Мать увидела, что он в окне устроил, - подзатыльника ему дала, - с серьезным видом добавил другой гимназист, до сих пор молчавший.
Зберовский чуть-чуть улыбнулся:
- За науку пострадал, брат? Ничего, терпи. Не ты один!
- Почему не вышло все-таки? - приставал Васильев. - Григорий Иванович, а вы правду говорили - сахар можно из опилок?…
- Конечно, правду. Виноградный сахар, скажем.
- Его можно есть? Он сладкий?
- Сладкий. Полезный даже очень.
Перемена между тем закончилась. Зал опустел. Васильев и его товарищ кинулись бегом к своему классу, куда уже вошел преподаватель латинского языка.
А у Зберовского урок будет только через час. Он не спеша отправился в учительскую.
В учительской - никого. Посередине длинный стол и стулья, а возле стен, перемежаясь с жесткими диванчиками, шкафы.
Душу гложет лютая тоска. Остановившись у окошка, Зберовский смотрит на улицу, в туман.
Он понимает, насколько все это несбыточно, однако если бы суметь найти Осадчего, объяснить, какие важные причины ему не позволяют остаться в Яропольске… Осадчий ответил бы: «Поезжай». И тогда - телеграмму Зое вдогонку, и сам в Казань - следом за ней!
Нет, ничто положения не спасет. Как ни объяснишь причину своего отъезда - все равно: уедешь, а останется нехороший привкус. Словно уклонился от опасности, под каким бы ни было предлогом.
Ужасный Яропольск!
А вдруг дело еще повернется по-иному? Вдруг Зоя сообщит, что Благовещенский согласен подождать? Просьба Осадчего требует только нескольких месяцев.
Зоя, милая…
За окошком туман.
«Оставьте, я просила вас, не касайтесь этого, пожалуйста…»
Между двойными рамами на подоконнике опилки, вата и кислота в стакане.
Он начал ходить по учительской. Остановится, постучит пальцами по спинке стула, пройдет мимо шкафов, снова остановится где-нибудь в раздумье.
За стеклянными дверцами шкафов видны кучи гимназических тетрадей, глобус, свертки карт, наклеенных на коленкор. А в дальнем, самом маленьком шкафу - пособия по физике и убогие химические принадлежности.
