И еще его тревожит мысль о том, что в ближайшие же дни ему надо бы отправиться в далекую поездку. Необходимо поискать, кто ему сможет сделать новый пластинчатый фильтр. Денег хватит на фильтр — правда, в обрез. В Харькове это не удалось устроить. Не поехать ли в Казань по проторенной дороге? Или то же смогут сделать в Киеве?
А что, если пойти на риск, да взять, решиться съездить в Петербург?
…Терентьевы получили письмо от Зои. Вторично и настойчиво она приглашает Зинаиду Александровну к себе в гости. Зоя осенью ждет рождения ребенка; собирается все лето проскучать в подмосковном имении мужа.
Зинаида Александровна заторопилась. Суток не прошло, как ее платья были уже сложены в чемоданы. Чтобы ей успеть к вечернему поезду, Терентьевы сели ужинать гораздо раньше обычного. Возле конюшни уже запрягали пару лучших гнедых лошадей.
За столом Зинаида Александровна посмотрела на пустое кресло:
— Почему Владимира Михайловича нет?
Кухарка сбегала, позвала Владимира Михайловича: сказала, что барыня уезжает, хочет проститься.
В печной топке, в комнатах Лисицына, догорала последняя из его тетрадей. Сам он ощупывал в кармане на груди еще непривычный ему плоский металлический футляр. Глядел в пламя, в котором коробятся, вздымаются почерневшие страницы. И ему тяжело было смотреть. Это как-то странным образом перекликалось с пламенем пожара в Петербурге…
К Терентьевым он все-таки пришел.
— Я Зое от вас передам привет, — улыбнулась ему на прощанье Зинаида Александровна. Кокетливо погрозила пальчиком: — Я вижу! Я понимаю!..
Наступила знойная погода. Иван Степанович, оставшись без жены, поехал куда-то на рыбную ловлю. Искупался в пруду. А едва вернулся, начал кашлять. У него повысилась температура.
Лисицыну пришлось пока отложить свои мысли о поездке и дежурить на станции бессменно — и за себя и за Терентьева.
Как раз тогда, в четверг около полудня, на спасательную станцию прискакал верховой: на руднике князя Кугушева в коренном штреке заметили дым.
Случай оказался несерьезным. Спустившись в шахту с командой, Лисицын дыма не увидел. Горела, как выяснилось, пакля — обтирочные материалы в железном ящике около подземных насосов. Пакля сгорела — на этом все закончилось.
Но едва Лисицын поднялся из шахты, как здесь же, в рудничной конторе, у него произошла ужасная встреча.
Тут сидел Рамбо, приехавший сюда зачем-то с Русско-Бельгийского рудника. По другую сторону стола кто-то не говорил, а будто декламировал, любуясь собой:
— Совет съезда горнопромышленников Юга России, ценя мои заслуги, уполномочил меня… — И говорящий замолчал на половине слова.
Лисицын повернулся — весь внутренне похолодел. Прямо перед ним, лицом к лицу, — Завьялов. Сидит, расставив локти на столе. Такой же точно, как прошлым летом в Харькове, на вокзальной площади. Бакенбарды на щеках. Пружина от пенсне топорщится над переносицей.
— Ба! — воскликнул Завьялов и округлил толстые губы. — Владимир Михайлович?
Съежившись, Лисицын оглянулся назад, взглянул направо, налево. Тут — Рамбо, здесь — инженер с рудника князя Кугушева, у дверей стоит Галущенко. Кому из них не известно, что он — Владимир Михайлович Поярков?
— Верно, — сказал он наконец. — Меня зовут Владимиром Михайловичем. Однако вас, простите, сударь, не имею чести…
— Нехорошо! Нехорошо не узнавать! Да Завьялов же я, господи! Вместе в Горном институте… Разве забыли?
— Не имею чести!.. — продолжал упорствовать Лисицын. — А в Горном институте я вовсе не учился. Вообще в Петербурге не бывал!
На мгновение он кинул косой взгляд в сторону Галущенко. Вдруг вспомнил: сам рассказывал когда-то ему и Кержакову, будто жил в Петербурге, познакомился там с одним ученым…
У Галущенко в глазах: «Дывысь, як крутит штейгер!»
Завьялов сложил губы пирожком и смотрел, как судебный следователь.
А Лисицын чувствовал, что нелепо краснеет; застигнутый врасплох, не может овладеть собой. Он сделал попытку исправить положение. Проговорил, глядя на Завьялова насколько мог спокойнее, но по голосу все-таки было заметно, как он взволнован:
— Ошиблись, милостивый государь. За кого-нибудь другого меня приняли. Перепутали… Бывает… А я, знаете, — Поярков.
— Кто это — Поярков?
— Ну, я — Поярков, конечно. Владимир Михайлович Поярков.
— Лисицын вы! — крикнул Завьялов. — Анекдот, честное слово анекдот! — Посмотрел на Рамбо, словно призывая его в свидетели, и тут же запальчиво показал обеими руками: — Вот сидели с ним вместе на студенческой скамье, а теперь человек от себя отрекается. И в Харькове встретился как-то у вокзала…
— А ну вас!.. — во всю силу голоса закричал Лисицын. В наступившей тишине он круто повернулся. Подтолкнул Галущенко: — Пойдем отсюда, слушать не желаю!
Галущенко попятился, вконец озадаченный. Они вышли. Лисицын с яростью захлопнул дверь.
Когда команда возвращалась на спасательную станцию, в степи пахло полынью. Стрекотали кузнечики. Ящерицы грелись на солнце. Едва фургоны к ним приблизятся, ящерицы убегали прочь, скользя проворными змейками.
