Лисицын высунулся из фургона. Крикнул кучеру:
— Гони как следует!
Кучер ударил кнутом — лошади рванули, помчались вскачь. Багровым, мертвым куполом виднелась в небе ущербная луна. От домов, пробегающих мимо и остающихся позади, через дорогу тянулись густые черные тени.
Совсем ранним утром по степи шел человек в шляпе-котелке, с пальто, перекинутым через согнутую руку. В другой его руке был кожаный чемодан.
Солнце уже чуть поднялось над степью, но кое-где в низинах еще стелились полосы белесого тумана. Ботинки у идущего были мокры от росы.
Крумрайх прямо с поезда торопился на спасательную станцию. Все дела, порученные ему в России фирмой «Дрегер», он уладил. Однако прежде, чем вернуться в Любек, он должен кончить важнейшее из здешних дел — не фирмы «Дрегер», а свое.
Как ему досадно, что в благоприятный для этого момент — из-за плохого знания органической химии — он не смог понять и запомнить цепь формул. В ней же, вероятно, были скрыты главные рецепты открытия Пояркова! Но еще проще было бы — схватить тетради, унести!..
Перед конюшней во дворе спасательной станции сидели двое: конюх Черепанов и восьмилетний Петька, они завтракали. Ели черный хлеб, запивали квасом.
Черепанов сделал вид, будто немца не узнал.
— Вам чего надобно? — спросил он.
— Я к господину Ивану Степановичу Терентьеву.
— Болеют они! — буркнул Черепанов. Откусив и прожевав, добавил: — С полчаса как уехали на рудник. Правят сами, двуколку заложить велели. На «Святой Андрей».
Крумрайх твердой поступью пошел к крыльцу. Черепанов сказал ему вслед:
— Нету там никого, нету!
Но тут распахнулось одно из окон; из него высунулся, как утиный клюв, нос Макара Осипыча. Фельдшер, оказывается, был не на аварии, а в своей аптечке.
— Доктор! — обрадованным голосом воскликнул Крумрайх.
Фельдшер деловито кивнул, прикрыл окно.
У Макара Осипыча так уже несколько раз бывало: не захотел поехать со спасателями по тревоге — взял и не поехал. Потом надо только доложить, якобы проспал, поизвиняться перед Терентьевым, похныкать. И ничего — сойдет с рук!
Уже поднявшись на ступеньки, Крумрайх передумал и в здание станции пока не вошел. Решил сесть на крыльце, подождать Макара Осипыча здесь.
А ждать ему пришлось порядочно. Макар Осипыч не менее сорока минут хозяйничал в комнатах Лисицына. Перекладывал ящики, прощупывал стружки между приборами, заглядывал под одеяло, и под скатерть, и в шкаф, и в умывальник. Наконец, не найдя того, что искал, он закрыл за собой отмычками дверь и отправился к Крумрайху. Поманил его пальцем — пригласил в аптечку.
Там он с многозначительным выражением лица достал из-за пазухи, подал Крумрайху исписанный лист. Это были размашистые строки:
«Меня, Климент Аркадьевич, преследуют… Даже журналы опытов мне пришлось сжечь. Сейчас мне их заменяет небольшая записная книжка, которую ношу всегда с собой. Чтобы она сбереглась при всяких передрягах, ношу ее в герметичном жестяном футляре…»
— Вы… негодная растяпа есть! — прочитав, зашипел на фельдшера Крумрайх. Двинулся к нему так угрожающе, что тот с испугом отступил к стене.
Макар Осипыч съежился в предчувствии затрещины, но удара не последовало. Крумрайх опустил поднятую руку и тут же, бормоча немецкие ругательства, спрятал письмо в свой чемодан.
Было уже за полдень. Надшахтное здание «Святого Андрея» окружала толпа. Казалось странным, неестественным — большая толпа стояла беззвучно. Если закрыть глаза, легко было представить, что вокруг нет ни души, что на площади у здания только ветер перекатывает горячую пыль.
Палило июльское солнце.
Вдруг, прорезав общее безмолвие, из толпы раздался женский плач, переходящий в вопль. Голос оборвался на высоких нотах. Снова стало тихо.
Под темной аркой двери, возле неподвижных вагонеток с углем, появился старик в выцветшей рубашке.
— Ну?! — с надеждой закричали ему сразу многие.
— Нет, — ответил старик, горестно качнув головой.
В ночной смене было до восьмидесяти шахтеров. После взрыва из-под земли вышли только четверо.
Еще ночью на взмыленных конях сюда примчалась спасательная команда. Когда она спустилась в шахту, людям стало легче: каждый, у кого в шахте был близкий человек, хотел думать и верил, что именно его брата, отца или мужа вынесут из-под земли живым.
Однако время шло. Упования постепенно рушились.
Терентьев сидел в конторе рудника, сжав кулаками щеки.
Не он один — все вокруг него в конторе понимали, насколько дело скверно. Спасатели до сих пор не выходили на поверхность, чтобы сменить в своих аппаратах кислородные баллоны, а запас кислорода с собой у них был на два часа. Команда находится в шахте, в отравленном воздухе… десять, даже больше — одиннадцать уже часов!
