Александр Алексеевич знал каменноостровскую дачу еще в годы раннего отрочества. Он помнил эту светлую, обставленную мебелью карельской березы гостиную с редкостным по красоте фортепиано, огромные стеклянные двери, выводящие на закругленную террасу с изящной колоннадой строгого дорического ордера. Помнил, как впервые он слышал здесь пение Анны Ивановны, тогда совсем еще молоденькой барышни. Она тогда исполняла модный изящный романс о роще и печальной луне, который казался теперь таким наивным, сентиментальным. Музыка Дубянского, кажется... Помнил сгущавшиеся сумерки и стройную фигуру Пассека в раскрытых дверях, ведущих на террасу и в сад. Помнил также охапку осенних медных листьев, золотистых, кирпичных, вперемешку с белыми георгинами рассыпавшихся по паркету.
Сейчас на этой мызе был тоже праздник цветов. Но скромный: только ландышей и сирени — лиловой и белой. По прихоти давно покойного графа Ивана Григорьевича все аллеи, дорожки, площадки были обсажены кустами персидской махровой сирени. Она разрослась с тех пор неимоверно и все затопила в саду. Царственно раскинулась по балюстраде, а потом, исподтишка, дерзким налетом ворвалась в окна первого этажа.
По другую сторону трельяжа, обвитого зеленью, расположилось общество юношей; они перебрасывались с девицами рифмами — это была какая-то замысловатая игра в «слова», нечто вроде старинного «буриме». Гости были отозваны в «кондитерскую» — полотняный шатер, где принимал хозяин мызы Григорий Иванович. Он был облачен в поварской наряд с белым колпаком на голове и ложкой за поясом. Помогала ему падкая на всякие шалости Екатерина Ивановна, младшая сестра, героиня сегодняшнего торжества, матушка Теодора Вадковского. В наряде служанки кафе она раздавала мороженое с чудесным кофе-глассе. Ах, до чего же она походила и голосом, и лицом, и манерами на Анюту!
Григорий Иванович достал из-за прилавка скрипку, сунул ее в руки Теодора Вадковского и приказал исполнять песню для танцев. Русскую плясовую подхватил невидимый оркестр крепостных, столики были мгновенно раздвинуты, приподняты полы шатра, и Александрин в паре с братом Захарушкой пошла в плясовую. К ним присоединились другие.
В самый разгар веселья в конце аллеи появилась небольшая группа новых гостей. Прикрываясь от солнца розовым гипюровым зонтиком, семенила ногами миниатюрная дама с двумя статными офицерами. Это была Екатерина Федоровна Муравьева, мать Никиты и Александра. Их покойный отец, всеми уважаемый ректор Московского университета, товарищ министра народного просвещения, писатель, друг и соратник Карамзина, был памятен, чтим во всех кругах наших столиц. Плещеев заметил, как разом вспыхнула и расцвела Александрин при встрече с Никитой.
Екатерина Федоровна, лишь только миновал ритуал поздравлений, сразу же начала возмущаться позицией русских военных правителей. Граф Михаил Семенович Воронцов, сынок прославленного дипломата, покойного Семена Романовича, русского посланника в Лондоне, отменил в своем корпусе, до сих пор стоявшем во Франции, телесные наказания. Всей нашей стране показан пример человечности, и таким способом Воронцов ввел в своем войске блистательную дисциплину. А его собираются отозвать. В то же время Аракчеев, любимец государя, насаждает всюду военные поселения. Крестьяне сжигают свои села, чтобы помешать постою военных частей, но их заставляют деревни отстраивать заново, по ранжиру. Солдаты обворовываются интендантами, мерзнут и голодают, сотнями ноги протягивают, даже ребят шестигодовалыми уже начинают обучать военному делу, а потом, десятилетними, отбирают у семей ради комплектования армии. К чему это все приведет?.. Крестьяне перебунтуются! Государь не желает того понимать.
Григорий Иванович поторопился переменить разговор — ну к чему омрачать нынешний праздник?
Молодые люди разбрелись кто куда по обширному парку.
Жуковский с Плещеевым, прохаживаясь по аллее акаций, обменивались впечатлениями об удивительном сходстве Екатерины Ивановны Вадковской с покойной сестрою ее, незабвенной Анной Ивановной... Ниной...
Пробежавший куда-то стремительно Федик Вадковский на ходу спросил у Плещеева: что же до сих пор Алексей не приходит, неужто его держат путы амура?
На тенистой уединенной дорожке встретились с Александрин. Она стояла одна, сосредоточив внимание на сорванных кистях белой сирени, разыскивая в них цветы с пятью лепестками.
— Ну что, Александрин, ты еще не нашла своего «счастья»? — ласково окликнул Плещеев.
— Нет, mon oncle, но я его обрету, обязательно обрету. Я, увы, до сих пор сумасшедшая, я вспыльчива, и в этом несчастье мое. Я не научилась даже прощенья просить. Но я себя переборю, хоть это трудно.
Неподалеку послышался голос матушки Александрин, призывавшей ее.
— Не пойду. Смотрите, mon oncle, я нашла свое «счастье»! Вот, видите, пять лепестков!