У бассейна с каскадом и мраморной статуей Гермеса сидела компания юношей, тесным кольцом окруживших Никиту. Они с горячностью опять и опять спорили на тему об
Никита спокойно, с уверенным достоинством, возражал. Публика находится у писателя в плену его художественного дарования. Смотреть на историю как на литературное произведение — значит ее унижать.
С пылкостью отвечал старший Вадковский, Иван. Волнуясь и заикаясь, этот нескладный офицер говорил, что талант для литератора, какое бы сочинение он ни писал, необходим. Самые благородные мысли, крики раненого сердца, истекающего кровью, не дойдут до сознания миллионов читателей, если все это будет высказано вяло, сухо и неумело. Сочинения Борна, Пнина, Попугаева не переживут их создателей, несмотря на множество благородных идей, ибо их дарования ниже, чем мысли, намерения, побуждения. Их позабудут, их не будут читать, их уже перестали читать. В то же время поэзия Державина, Богдановича и нынешних — Жуковского, Батюшкова, Пушкина — переживет наше время. Российская словесность движется вперед и растет не на Борнах, не на Попугаевых и не на Пниных, а на Державиных, Крыловых, Жуковских. И на Карамзине, несомненно.
Никита хотел возразить, но спор был прекращен появлением дворецкого, созывавшего к обеду разбежавшихся по парку молодых людей.
Вечером, в сумерки, когда чуть утомленные гости разбрелись по уголкам — кто сел к ломберному столу за картишки, кто за лото, кто пристроился у торшера с альбомом или книжкой стихов, — Екатерина Ивановна взяла в руки гитару и начала тихо-тихо наигрывать.
На круглом столике карельской березы, на котором когда-то Анюта разбирала рассыпавшуюся охапку осенних листьев и георгинов, сейчас стояла низкая хрустальная ваза, заполненная ландышами, и по комнате проносились легкие веянья свежего леса. Екатерина Ивановна, обратившись к Плещееву, сказала, что она сейчас исполнит романс, который пела некогда Анюта в этой самой гостиной, когда Александр впервые посетил их дом: она хорошо помнит тот вечер.
Тихонько зазвенела гитара, и в комнате с раскрытыми окнами в сад полился чарующий голос, — этот голос заставил Жуковского и Плещеева содрогнуться — до того он напомнил голос Анюты, когда она исполняла тот же романс.
задумчиво пела Екатерина Ивановна; слушатели завороженно молчали. Плещееву вдруг показалось, что ему опять четырнадцать лет и он впервые слушает пение Анны Ивановны, а Пассек тут же стоит, прислонившись к колонне, скрестив на груди руки, устремив в неведомую даль суровый, непроницаемый взгляд.
Жуковский что-то быстро записывал. Плещеев взглянул. То были стихи, рожденные воспоминаниями об Анне Ивановне:
Плещеев подошел к фортепиано и, наиграв мелодию, которая, как ему показалось, пролетала в это мгновение в сумерках комнаты, торопливо ее записал на клочке нотной бумаги. Потом передал его Екатерине Ивановне, взял старую, побуревшую от времени гитару... вместе вполголоса они начали дуэтом напевать новую песню, рожденную памятью о той, кого сейчас уже не было с ними.
Жуковский продолжал писать. И передавал другу новые строфы.
Сгущались потемки, еле слышно звучала гитара; два приглушенных голоса пели песнь о вечной любви.
Все бросили карты, отложили альбомы и слушали.
У двери стоял Алексей. Когда романс был окончен и все продолжали молчать, он робко подошел к Екатерине Ивановне, тихонько поздравил ее, поцеловал ее руку.
— Ты не мог раньше прийти? — гневным шепотом спросил его отец.
— Простите, батюшка, нет... Я не мог... видит бог... Вот, взгляните.
И он подал Плещееву сложенный лист бумаги. Тот прочел, побледнел. Передал листок Жуковскому. Жуковский вмиг встрепенулся:
— Прочти вслух, Александр.
— Нет, пусть уж лучше Лёлик сам... Читай, Алексей.
Тот покорно взял лист бумаги, отошел, преодолевая волнение, встал в дверях стеклянной террасы и тихим голосом, без пафоса, без надрыва, крайне просто начал читать:
Казалось, в воздухе натянулась тугая струна и, вибрируя, сопровождала отзвуком каждое слово.