В Свеаборге семеновцев ожидало суровое наказание. Восемь человек было прогнано шпицрутенами шесть раз сквозь строй, остальные разосланы: кто — по отдельным полкам, кто — на каторгу.
Письмо переполошило всех родичей — и Вадковских, и Плещеевых, и Чернышевых, и Муравьевых. Больше всех волновалась, конечно, Александрин, обеспокоенная к тому же долгим отсутствием Лунина и Никиты. Сколько горя! сколько горя вокруг!
Бестужев-Рюмин, переведенный в провинцию — из Семеновского в Полтавский пехотный полк, был назначен в учебный батальон. Недавний кавалергард, лейб-гвардеец, хрупкий семнадцатилетний юноша, привыкший к высокой мыслительной жизни, сразу познал, что такое муштра, изведал общение с грубыми и серыми провинциальными офицерами. У Карамзиных Алексей видел письмо его к Чаадаеву, полное муки, отчаянья и безнадежности:
Иваш Вадковский со своим батальоном из Свеаборга направился далее. Но в Витебске он с капитаном Кошкаревым был подвергнут аресту и отправлен в местную крепость. Их ожидал военный суд, инкриминировалось попустительство, неумение обнаружить зачинщиков, привести солдат к раскаянию в неповиновении.
Все Вадковские были возмущены. Федик шумел, выходил из себя. Как осмелились брата его, добрейшего, добродушнейшего человека, невозмутимого, незлобивого, участника Отечественной войны и похода в Париж, за славные дела, за благородство отдать под суд?!
Алеше стоило многих трудов успокоить кузена, хоть он и сам был истерзан душевно.
Никита Муравьев, вернувшийся с юга, несколько успокоил семью. Федор с Алешей так прямо ему и сказали, что о Союзе Благоденствия знают они. И хотят, просят, молят принять их в союз. Никита был чуть смущен, — слухи о тайном обществе распространяются, несмотря на строжайшую конспирацию. Юношей уговорил обождать, пока их взгляды на общество не подкрепятся основательным фундаментом политических знаний. Возмущением семеновцев он был и огорчен и обрадован. Это — грозный симптом. Это — начало движения. Но оно, увы, не закончено. Теперь задача — дело семеновцев довести до победы. Следует всемерно воздействовать на войска и приготовить их на последующее.
— Я удивлен, — не скрывая возмущения, Лунин сказал, — как это восставшие остановились бесславно на первом же шаге?.. Эх, найдись хотя бы один офицер, кто мог бы побудить солдат взяться за ружья, как все к чертям полетело бы!..
Он начал чутко прислушиваться к новым проявлениям непослушания в войске. То преображенцы, то конные новгородские егеря, то рота измайловцев, потом рота в Финляндском полку то и дело проявляли непослушание, приносили жалобы на начальство. Все эти дела еле-еле замяли, кое-как солдат успокоили. Принимались все меры, чтобы не оглашать «недоразумения» в войске.
Сыщики, филеры шныряли везде по казармам. Слухачей развелось несметное количество, но даже они не могли все уследить, обо всем донести.
Так, пропустили они и не сумели предотвратить беспорядков в самых благонравных училищах, коллежах и пансионах, вплоть до Смольного института и Екатерининского, в котором воспитывались две дочки Плещеева. В Конюшенном училище был раскрыт обширный заговор против начальства; в Пажеском корпусе взбунтовались пажи и поколотили стекла в тридцати двух окошках; в Корпусе инженеров путей сообщения, в котором обучался не так давно Алексей, кадеты в знак протеста подожгли флигель, где проживало начальство. Дух вольнолюбия добрался и до Благородного пансиона. Там воспитанники все еще дышали мечтами свободомыслия, сохранившимися со времен Кюхельбекера.