Судьба Плещеевых полностью

Вадковского в Ахтырке не было: он ушел с батальоном в уезд, в Обоянь. Пришлось возвращаться в Курск — двести с лишним верст.

Обоянь оказалась еще более пыльной стороной. Только богомольцев в ней не было. Зато кишмя кишели в ней мухи, откормленные, наглые, ленивые. Ловить их на лету первоклассным мастером был вестовой, сопровождавший Алешу. А половой из трактира каждую муху закапывал в землю в надежде, что сбудется поверье и прочие мухи тогда не будут кусатыми. Увы. Не помогало: спать можно было только, сообразуясь со временем мушиного сна.

Федик никак не ждал приезда кузена и был вне себя от восторга.

— Я чувствую себя здесь как в торричеллиевой пустоте. Полк состоит из людей, для которых главное вино, женщины, карты. Даже книг, газет не читают. Нет надобности докучать подробностями о гнусности лиц, меня окружающих. Я сразу должен был подчиниться системе, тягостной для моих чувствий, умерить свой пыл, застегнуться на пуговицы.

— А что, следят за тобой?

— Ходят за мной по пятам, записывают имена людей, меня навещающих. Раз в месяц доносят о моем поведении в Петербург. Одна только отдушинка — прапорщик Десанглен.

Прожил Алексей в Обояни несколько дней и понял, что Теодор не преувеличивал. За это время Вадковский виделся с живыми людьми только три раза: побывал мимоездом его младший брат Александр, стоящий с полком в Белой Церкви. Повстречался также с Муравьевым-Апостолом Сергеем Ивановичем, отвел душу в краткой беседе с этим замечательным человеком, светочем будущего. Потом неожиданно около года назад посчастливилось встретить ему некоего замечательного человека. Замечательнейшего! Притом унтер-офицера. Притом — из военного поселения! Он служит унтер-офицером в 3‑м Украинском уланском полку. По происхождению и по складу характера — англичанин; человек с непреклонною волей, с устремленностью к цели, верный каждому своему слову. На первый взгляд хладнокровный, он, если ближе узнать его, оказывается, обладает редкой горячностью. За три часа разговора раскрылся весь до конца! И Вадковский принял его в члены Южного общества.

— Ты представь себе только! Нет таких жертв, на которые он не был бы готов, нет опасностей, которыми не способен был бы рискнуть. Пробыл в Ахтырке два дня. Я горячо его полюбил. Разъяснил ему, что нам требуется, начертал круг обязанностей. Мы условились о способах наших сношений. Он со своей стороны рассказал о своих страстных желаниях поднять восстание в своем поселении. Я предоставил ему право вербовать новых членов.

— Не слишком ли ты доверчив, Теодор? Два дня был он в Ахтырке, три часа разговора — и тобою раскрыты все наши тайные замыслы?..

— Ах, Алексей, не надо быть таким подозрительным. Ты знаешь, как я осмотрителен. Он уже доказал свою преданность: сообщил мне в письме условным языком, что работа идет своим чередом и увенчивается полным успехом. А я ему не ответил. Вот, видишь? Из осторожности. Он обиделся и замолчал. Однако недавно, девятнадцатого сентября, прискакал ко мне, разбудил меня ночью — ему легко было приехать, ибо он квартирмейстер и разъезжает, имея по службе подорожную всюду. Мое молчание, продиктованное благоразумием, не расхолодило его. Ты подумай: интересы Тайного общества он ставит выше всего. Сообщил мне, что принял членами двух генералов и сорок семь офицеров — небывалая цифра! — а главное — почти все они из военных поселений. Я вскочил даже с постели и обнял его. При следующей встрече он привезет мне их список по именам.

— А где он сейчас?

— Поехал в Орел, в корпус генерал-адъютанта Бороздина, приятеля твоего батюшки. Я ему велел адресоваться прямо к нему — там, как он прослышал, тоже завербовано два генерала и множество офицеров в члены Тайного общества. Мы обсуждали с ним способы действий и договорились: главною целью следует почитать истребление царской фамилии.

— Ты и об этом с ним говорил? Не одобряю.

— А что ж?.. Он мой друг.

— Ты называл ему имена членов нашего Общества?

— Нет. Он и не спрашивал. Да что ты так к нему недоверчив?.. Малейшее сомнение в честности его оскорбило бы. У него достаточно такта и наблюдательности, чтобы сразу почувствовать недоверие. Ты не думай, что я такой легкомысленный. С великими трудностями мне удалось нашу дружбу наладить.

— Как его имя?

— Иван Васильевич Шервуд. Его отец был при Павле выписан из Англии как механик на казенную службу в Россию. Первоначально ему очень везло, но потом он разорился и дошел чуть ли не до нищеты. Старший сын его Джон — я зову Шервуда Джоном — решил вступить в военную службу вольноопределяющимся, надеясь на свою образованность, знание нескольких языков. Его цель добиться эполет офицера. Он рекомендован генерал-майором в отставке фон Стаалем. Раевский его принимал в своем доме, в Каменке, где Джон прожил несколько дней. Там он познакомился с Михаилом Орловым, с Волконским, с Давыдовыми. Общался с князем Барятинским. Все члены Южного общества. Неужели тебе этого недостаточно?

— Я должен увидеть его.