Сане-то шуточки все, а скрючило так, что не разогнуться: вот только лишь перекатишься с постели каракатицей на ковер, встанешь закавыкою на четвереньки, тогда уж и распрямишься. И горчицу прикладывали, банки ставили, гладили утюгом, мазали редькой, салом змеиным, тигровым, перцем, маслом подсолнечным, мякишем хлебным обкладывали, как Безбородко когда-то советовал... Наконец Тимофей приволок необделанную шкуру овцы, но сменил через день на баранью, через два — на баранью, но черную, будто в черной шерсти солнышко долее застревает — оттого мясо черного барана вкуснее, чем белого. Черный баран-то, кажется, и помог наконец: полегчало.
Но теперь еще горе: доктора запрещают окна в комнате открывать — будто снова охватит сквозняк. И в доме теперь ходят все да следят, нет ли открытых окон; отдушины в печках, щелки в форточках и те закрывают. Тьфу!
А тут погода такая, что только дышать да дышать. Ишь сколько гуляющих на канале! А батюшке выходить запрещается. Посидит у окошка, посмотрит с тоскою через стекло на парочки, проходящие мимо, вздохнет... Вспомнит Сергея, чуланчик его — теперь в его закутке темно. Александр Алексеевич утешается, слушая пение мастериц. Все ожидал, чтобы кто-нибудь полюбившуюся рылеевскую песенку опять затянул бы, как было недавно:
Нет, никто более не поет. Из остерёги.
Но множество, множество разных других песен звучало в Коломне.
Как-то вечером, лунным, теплым и тихим, присела на лавочку под самыми окнами некая девица с молодым офицериком. У него гитара в руках, что-то бренькает... Вокруг тишина. Лунный свет, пышный, неправдоподобный, словно в театре. Взмывающая вверх колокольня собора Николы Морского воцарилась вертикальною доминантой над городом.
Невзначай молодой офицер стал напевать что-то легоньким, вибрирующим тенорком. Сыновей дома не было. Во избежание сквозняка Плещеев закрыл все двери, поясницу пледом закутал и окно распахнул во всю ширь. Вечер так и ворвался к нему в кабинет с весеннею свежестью, лунным светом и гитарными переборами. Колокольня, словно оторвавшись от храма, отражалась в синей воде. Ишь ты, какая горделивая в своем одиночестве!
Сначала пел офицер протяжную народную песню, некогда любимую Львовым: «Пал туман на синё море...» Ее Сандунова божественно распевала. Теперь Лизанька отпела уже — со сцены ушла. Жаль, конечно, лишиться подобной актрисы. Ничего не поделаешь. Возраст. В Москву переехала — доживать... Болеет, бедняжка. Ох, как вдарило в поясницу!
Офицер заиграл на гитаре что-то другое... очень знакомое. Так и хочется ему подыграть. «А ведь похоже на моего
удалось разобрать. Плещеев невольно отдавался душевным порывам молений и вздохов. А романс звучал уже в замедленном темпе, все тише и тише. Подобно все той же росе испаряющейся, он угасал. Все сейчас и умрет. Смолк. Офицер заглушил струны ладонью.
Нет. Отыгрыш. «Моя музыкальная тема, моя!.. Нет, не моя...» Вторая строфа повторение. А хорошо поет этот юноша! В груди его что-то вздрагивает и вибрирует в страстном желании вырваться, разбушеваться в упреках, но плавная музыка как будто гасила, сама заливала огонь его сердечных мучений. Казалось, будто даже колокольня прислушивается, обволакиваясь пеленой синего отсвета, поющего в унисон вместе с элегией. Мерещилось, не было конца у песенной жалобы, у молитвы. А песня опять полилась, вся в лунном сиянии, притягивая к себе это сияние, поглощая его и унося вместе с собой в бесконечность.
Саник вошел, рассердился на то, что кто-то окно распахнул, хотел было закрыть. Плещеев схватил его за руку: «Ты прислушайся!» Саня остановился, помолчал, потом сел, ошеломленный, на подоконник. Забыл об окне. Весь превратился во внимание, в слух. А песня замирала бессильно, словно обиженная, то жалуясь, то кротко негодуя.
Сорвавшись с места, ни слова не сказав, Саник сбежал по лестнице вниз. Отец видел: он подошел к офицеру, поздоровался по-военному, о чем-то спросил и, щелкнув шпорами, направился в дом.
— Романс называется
— Так ведь это же стихи Баратынского! А музыка, музыка чья?
— Он не знает.
Забыты боли в спине. Как будто прострела и не было.