Сна тоже не было.
Утром, поднявшись чуть свет, Саник поехал к Жуковскому. Разбудил его без зазрения совести. Узнал, что элегия написана Мишенькой Глинкой.
Помчался на Загородный, в дом Нечаева, где Глинка квартировал вдвоем с пансионским товарищем Римским-Корсаком. Мишеньку не застал, но Корсак дал романс переписать, сказав не без гордости, что
— Вот он, батюшка, этот романс.
Плещеев впился в рукописные строчки.
Ну конечно, прямого повторения нет. Но весь характер, обороты мелодии, колорит, нюансировка — все те же. Вступление Глинки, прелюдия, а главное — первая, начальная фраза: «Не искушай меня без нужды» — транскрипция плещеевской интонации: «Откуда ты, эфира житель». Не прямая, конечно, транскрипция, а переосмысленная, переплавленная в горниле собственного, самостоятельного созидания.
Ах, до чего интересно!.. «Я сплю, мне сладко усыпленье». Да ведь здесь совершенно тождественный с Плещеевым прием модуляций минора в параллельный мажор через его доминанту: «Денницы милый свет». В конце фразы обоих наличествует задержание: у Глинки завуалированное — в аккомпанементе, у Плещеева — и в мелодии и в гармонии. Строчку Глинки и строчку Плещеева можно было бы спеть дуэтом, свободно избрав любой аккомпанемент — либо Глинки, либо Плещеева, — хотя мелодии разные.
Н-да-а... Последняя музыкальная фраза «Веселья здесь и следу нет» повторена Глинкой опять-таки с небольшими изменениями в трех завершительных тактах: «Раз изменившим сновиденьям».
В целом — что же?.. Повторение? Заимствование?.. Нет. Глинка часто слышал и даже играл в юные годы романс Плещеева, любил его, напевал. Время прошло, он его, естественно, позабыл. Но нечто в душе отложилось и выплеснулось невольно наружу, сказавшись в колорите, в эмоции, в интонациях. Из первоначального синтеза Глинка чутьем таланта — аль вдруг, может, и гения? — переинтонировал начальные данные, произвел необходимый отбор, отсеял ненужное, сохранил самое ценное.
Но главное даже не в этом. Оба они — Плещеев и Глинка — подхватили интонации те, которые парили над ними... повсюду — в гостиных, кабинетах, в театрах, в садах и в усадьбах. Они подслушали музыку времени. Каждый сделал созидательный вывод, каждый по-своему. Они близки, эти выводы, они перекликаются, перекрещиваются, порой совпадают.
Кто здесь сильней?
Плещеев с горечью должен был перед самим собою признаться, что даже вопрос такой неуместен. Вот тут-то именно и сказалась несоразмеримость двух дарований. Элегия Глинки — произведение совершенное. Если ее распевают сейчас в самых различных слоях населения, то что же будет потом? Она просуществует десятилетия, быть может, века.
А Плещеева очень скоро забудут. Да и сейчас забыли почти. Ну кто помнит, кто поет его
Саня был взволнован новым открытием еще больше, чем Александр Алексеевич. Он не показывал виду, но чувствовалось: негодование, готовность обвинить товарища в сознательном подражании. Алексей, наоборот, прослушав
Александр Алексеевич, слушая, размышлял о другом: неужели это его сыновья, недавние мальчики?.. Удивительная трансформация! Исподволь, неприметно они превратились во взрослых людей со зрелым — да, зрелым — мышлением, стали единицами, отличительными от других, то есть личностями... В самом деле, что делает время?!..
Сыновья пели песни иные. Федик Вадковский, уезжая в далекое захолустье, оставил им как бы завет: утвердить в окружающей жизни злые сатиры, то тут, то там появляющиеся исподволь среди населения.
Братья знали, что такие песни писали Рылеев с Бестужевым и затем пускали в народ.
Это была ими сочиненная песня.
Избирая какую-нибудь всем знакомую песню, они подгоняли к ней стихи, прилаживаясь к метру и ритму, — таким образом ее легко было запомнить, и она получала широчайшее распространение. Такой обычай давно повелся — еще в начале восемнадцатого столетия.
А теперь много ходит сатир на тему старых подблюдных, созданных с учетом широкой распевности, — святочных и гадальных. Даже