Скончался Петр Алексеевич 18 октября в мучительной тоске от несчастий отечества; похоронен тихо, бесшумно на старом, заброшенном сельском погосте. Так завершил свой славный, полный триумфов сценический путь выдающийся актер рубежа двух столетий, драматург и ученый, действительный член Общества любителей российской словесности.
Плавильщиков был первым и пока единственным из русских артистов, кто умел сочетать блистательное театральное мастерство с углубленной, серьезной, подлинно научной работой. До последних лет продолжал неутомимо работать. Изучал античный театр, а его
Плещеев был угнетен известием о кончине Плавильщикова. Последние годы во время наездов в Москву он с ним часто общался, видел его во многих, самых разнообразных ролях — Лира, Эдипа, в
Теперь Вася Плавильщиков хочет издать в пяти томах собрание его сочинений. Увы, лекции по истории словесности и риторике погибли в пожаре Москвы.
И еще об одном актере, старом знакомце Плещеева, писал Вася Плавильщиков. 30 августа, когда неприятель приближался к Москве, восьмидесятилетний Дмитревский, давным-давно ушедший в отставку, вновь выступил на театре, в драме Всеобщее ополчение, играя роль старого унтера. Так был он слаб, что пришлось поддерживать его под руки партнерам-артистам. Однако всеобщий восторг, вызванный его исполнением, был настолько велик, что зал гремел от бесконечных оваций. Зрители вызывали актера: не «Дмитревский!..», а «господин Дмитревский!»
Шумный успех и подъем патриотических чувств вызвало также появление на Петербургском театре бежавшей от французов знаменитой москвички Лизаньки Сандуновой. Она исполнила свою коронную роль в пьесе Алексея Малиновского
Ах, как все это перебудоражило Александра Алексеевича!
Во всей России из партизан возвращались на время отпущенные крепостные. Несколько человек прибыло в Чернь. После того, как в летучих отрядах довелось им глотнуть дыхания волюшки вольной, невесело показалось очутиться опять в состоянии подневольных, хотя в поместьях Плещеевых им и вольготно жилось.
Алеше вспоминались гневные слова раненого офицера, спасенного из пожара Вдовьего дома, Алексея Петровича, бередили его разговоры с доктором Фором. Все эти новые мысли отравляли Алеше радости жизни. Делился он мыслями с Алексанечкой, и тот начинал моргать своими черными глазками, приходя в такое расстройство, что Лёлик даже пугался: черномазый братец его был очень чувствительным.
Сергей, приставленный к библиотеке, навел образцовый порядок в завалях, книжных и нотных, составил несколько каталогов, а в свободное время запоем читал. Плещеев разговаривал с ним по-латыни, приспособил его заниматься латинским и греческим языками с сыновьями. Эти уроки проходили оживленно и весело, мальчики скоро приучились говорить на мертвых языках. Но Сергей начал задумываться. Ему хотелось окончить прерванное образование в Греко-латинской академии. Он ведь, в сущности, был подневольным, чужим крепостным, отправленным на учение. И Анна Ивановна забеспокоилась: Плещеевым грозили серьезные неприятности, — если дело дойдет до начальства, то их легко обвинят в укрывательстве беглого крепостного. Посовещавшись, решили отправить Сергея обратно в Москву, вернуть его в Академию Чудова монастыря, где, по слухам, уже возобновилось учение. Как Алеше ни грустно было расставаться с Сергеем, верным товарищем по пережитому в горящей Москве, час разлуки все-таки наступил.
Латынью пришлось Александру Алексеевичу с сыновьями самому заниматься. Слава богу, о месье Визаре теперь не было ни слуху ни духу; Авдотья Петровна Киреевская сумела его куда-то подальше спровадить. И основным руководителем в ежедневном учении стал доктор Фор. Он систематизировал эпизодические занятия мальчиков с приезжими учителями, вел беседы, постоянно нарушая родительский запрет не касаться животрепещущих политических и государственных тем. Порою доктор Фор был неосторожен, задевая интересы высших кругов. Мальчики слушали доктора Фора, но сохраняли все это в тайне от старших.