В январе Жуковский нашелся. Он оказался в Белёве. Поселился в своем старом собственном домике под присмотром Максима, крепостного слуги. Однако был все еще болен. Плещеев тотчас поехал к нему и нашел лежащим в постели, немыслимо похудевшим, осунувшимся — кожа да кости.
— Тринадцать дней в лихорадке все же сказались, — говорил он, словно оправдываясь. — Отпуск взять заставила слабость. Ну как я мог таким следовать за главной квартирою? Хотя меня усиленно уговаривали остаться при штабе. Дали чин штабс-капитана. Обещали Анну на шею, просили только с месяц еще продержаться. Бог с ней, с этою Анной!.. Я предпочел возвращение. Записался-то я под знамена не ради награды. В то время всякий русский обязан был надеть военный мундир. Но увы! Судьба велела мне видеть войну во всех ее безысходных кошмарах. До Вильны я добирался — поверишь ли мне? — по горам вражеских трупов.
— Да, конечно, милый Базиль, война противна натуре твоей.
— Ты меня утешаешь. Мнение друга для меня — это закон. Друг — наша совесть. Друг для нас «второе провиденье» — так я писал, коли помнишь, в нашем
— Ужасные дьявольности воспеты мною по балладе твоей, в которой старушка ехала на черном коне и кто-то сидел позади.
— Ах, эти ужасы аглинские... По Роберту Соути: «На кровле ворон дико прокричал...» А я вот прибыл сюда с хилой надеждой, сам хилый теперь, чего-то все жду и живу.
Плещеев тотчас перевез больного в Чернь, но там он оставался недолго: Катерина Афанасьевна смягчилась — сдержала свое обещание: Жуковский переехал в Муратово, в свой флигелек. Он был счастлив — все-таки к Маше поближе.
Протасовы, Плещеевы и Жуковский тесно общались — сорок верст не так уж далеко для друзей... Частые встречи перемежались еще более частыми письмами.
Война в России закончилась, и армия, побеждая, сражалась теперь далеко за рубежом. Заговорили музы. Жуковский взялся наконец за перо, Плещеев сел к фортепиано. Сочинял романсы. Много романсов. Хотя и недомогал. Приступил даже к балладе
Святая Цецилия, деревянная статуя, заступница музыки, загадочно улыбалась ему... и вдохновляла. Напоминала о днях пылкой юности, о радостях первых музыкальных набросков... Органные трубы любовно держала в руках... Взгляд был устремлен в неведомую, иллюзорную даль.