— Редкий талант, — вставил Александр Иванович, — добрый малый, но и добрый повеса.
— Чем более я читаю ваши стихи, Василий Андреевич, — продолжал младший Тургенев, — тем более их обожаю. Однако талант ваш не только вам одному принадлежит, но также всему отечеству. Я так же точно укоряю Карамзина: зачем проповедовать мрак, деспотизм, самодержавие царя Ивана Васильевича Грозного, рабство? — он читал нам главы последнего тома. Если бы дарования ваши и Карамзина были на стороне либеральных идей! Вы, Василий Андреевич, одаряете вольной своих крепостных, за что вам честь и хвала. Вы высказываетесь за свободу печати. В послании
— Ты прав, Николенька, — ответил Жуковский, — но увы, простой народ не может почувствовать всей силы гражданственности, пока он крепостной. Дарование некоторых прав крестьянству приблизило бы его к свободному состоянию, чего государь так сильно, мне кажется, желает.
— Желает, однако все отлагает, — не мог удержаться Плещеев от колючего слова. — Не время, мол, обождите. Доколе нам ждать?.. Доколе? Не верю любви государя к народу!
В это мгновение тихонько появился неторопливый дворецкий князя Голицына, занимавшего внизу весь этаж своего обширного дома. Вкрадчиво, как ласковый, улыбчатый кот, доложил, что его сиятельство князь сейчас сидит и скучает в холостой квартире своей. Поэтому просит нижайше разрешения по-дружески навестить любимых и доброжеланных «братьев Гракхов»...
Александр Иванович приказал немедленно передать полную «готовность и сердечную радость». Дворецкий, так же мягко ступая, ушел ленивой, кошачьей походкой.
— Нет, меня ты уволь, — сказал Николай, поднялся и, прихрамывая, пошел к дверям. — Ненавижу гасителей света. Министр духовных дел и просвещения, не читавший ни истории, ни учения церкви, решает сложнейшие вопросы богословия с легкомыслием эпикурейца осьмнадцатого века. Не зная даже Евангелия, создает пантеон пророков, пророчиц, ханжей, чудотворцев.
— Твой непоколебимый характер очень мне нравится, Николаша, — сказал старший Тургенев. — Тебя все почитают фрондером. И пусть. Я только желал бы, чтобы ты соединял при сем тонкую светскость, которая охранит тебя от всевозможных наветов. А я люблю меткий ум князя Голицына, люблю его дарование потешаться над слабостями собеседника, невинно глядя в глаза. И все это неприметно, изящно. К тому же он эрудит и непревзойденный рассказчик. Ходячая история. С ним всегда интересно и весело.
— Ты сам — беспечный, милый шарлатан, — примкнул к Николаю Жуковский, — обладаешь талантом применяться к любым обстоятельствам, ладить с любыми людьми. Князь ближайший друг императора, приятель его детских игр и забав. Но все же меня ты тоже избавь от него. Я скроюсь вместе с твоим Николашей. Черным ходом потихонечку ретируюсь. Пусть Плещеев и Лёлик послушают воркование князя.
— Прибыл я к вам, любезный Александр Иванович, покинув некую ассамблею, вертеп земного позорища, — доносился из прихожей в самом деле воркующий голос князя Голицына. — Морганье, ослиный хохот, хромые скрипки, вальс, минаветы, ляганье... Закурили меня табаком, забрызгали ароматами аи. И, наблюдая вокруг фютильность общего разговора, я уехал.
Князь Голицын, войдя и продолжая рассыпчато ворковать, начал креститься мелкими, дробными крестиками перед иконками в переднем углу. На нем был серый фрак с аннинской звездою и лентой, Владимир на ее, аглинского покроя теплые сапоги. Большая голова, сильно облысевшая на высоком лбу, и крупное тело посажены на короткие, тоненькие, рахитичные ножки. Лицо значительное, умное, сильно напудрено и, кажется, нарумянено, однако так тонко, что даже опытный глаз Плещеева не мог в том с твердостью убедиться. Но губки — это уже несомненно — искусно подмазаны. Несмотря на маленький рост, создавалось впечатление импозантности.
Расточительство бисером внезапно приостановилось лишь в то мгновение, когда князь увидел Плещеева. Хозяин поторопился представить его.
— Мы знакомы, — с приятностью улыбнулся Голицын — весьма-весьма отдаленные годы, во времена наших шарканий и реверансов. А это сынок ваш?.. Первенец?.. Как вас зовут?.. Лёлик?.. Ну, какой же вы Лёлик?.. Давно пора вас называть Алексеем... Сколько вам лет, Алексис?.. Только шестнадцать?.. Можно дать больше... Вы авантажный, красивый. На батюшку, увы, не похожи, но вот графиня Анна Ивановна — я очень-очень хорошо помню ее, как сейчас, в дорадоровом платье, чистую, непорочную голубицу, esprit lucide et illustre[8]... Благородная, родовитая фрейлина при дворе великой императрицы. Дай бог графинюшке царство небесное! Святая душа... — И Голицын трижды перекрестился.
Несмотря на то, что князь Алексею крайне был неприятен, такой отзыв о матушке примирил его и с рахитичными ножками и с лысеющей головой.