— Ну что же, хозяин любезный, Александр Иванович, разрешите нашей особе водворить филейные части на привычное место посиживаний здесь, в креслице, у камина...
Тем временем Плещеев мучительно вспоминал, где же он встречался с Голицыным. Что-то в лице его было в самом деле знакомое.
Не торопясь Голицын достал перламутровую табакерку, горевшую радужным спектром, и, лениво ею поигрывая, начал:
— У нас в новой России, вместо того чтобы преследовать и улавливать ныне обределую истину, которая, появившись, вдруг исчезает, как феномен, вместо того чтобы улавливать эту истину, ставшую редкостью, тушат ее. Она не совмещается с избитыми в высшем свете понятиями.
Князь выдержал паузу. Все были поражены либеральным оборотом мышления этого... этого... «гасителя», как Николай Тургенев его только что аттестовал.
— Понятие «божественный мистицизм» стало для нас родом пугала. Непостижимые мнимости, небесные знамения, предвидение, ясновидение, прорицание считаются блажью.
«Вот оно, однако, на что он намекал!..» Лёлик почувствовал себя одураченным и покраснел. Голицын сказал, что алый цвет ему, Лёлику, очень идет. Тургенев расхохотался:
— Ах, Алексис, вы еще не знаете князя! Из десяти лестных его обращений три он произносит с сочувствием, а остальные лишь... лишь для перетасовки... то есть для разносу мастей.
— Тварный дух властвует над человечеством. Мозговой пожар, зажженный восстанием Пугачева в головах нашей знати, а также простонародья, много бедных созданий сбил с панталыку. Умы закружились в некоей дьявольской карусели. Вокруг — психологическая толчея. Святой Павел Фивейский, этот осерафимленный старец, господствует над планетой Сатурном. По смерти душа человеческая проходит мытарства свои на Луне.
— Следовательно, — вполне как будто серьезно спросил Александр Иванович, — и самые звезды проникнуты этой проказой?
— Увы, некоторые миры в нашей вселенной объяты разложением страшного бунта и небесного мятежа.
— Подобно «мозговому пожару, занесенному Пугачевым в нашу психологическую толчею»? — спросил неожиданно Алексей.
Все замолчали конфузливо: злая ирония была очевидна. «Вот он всегда так, — подумал Плещеев, — молчит, молчит, ан вдруг и выпалит!»
— Точно такой же вопрос однажды задал мне государь, — ответил Голицын, и Тургенев вторично захохотал.
— Ах, Алексис, вы снова не поняли. Это у князя обычный прием: подобною фразой выручать собеседника, когда он сделает ляп.
— Н-да. Чтобы в собеседнике не заронилось даже искорки собственной ридикюльности, — мягко пояснил Голицын.
«Руки у него тоже набелены, — подумал Плещеев. — Но где же, где же я встречался с Голицыным?..»
Тургенев пригласил гостей к столу. Голицын, помолившись старательно, сел на почетное место.
— Какой изысканный ужин! — Князь замурлыкал. — Некогда, под влиянием Вольтеровой философии, был и я отчаянным гурманом, но теперь... А это, я вижу, декокт... Здесь — национальный тыковник. А тут настоящая Tintilla de la rota[9], — и Голицын нечаянно облизнулся.
И вот тогда-то Плещеев вспомнил его! При первом посещении камерфрейлины Анны Степановны в Зимнем дворце, он, четырнадцатилетний провинциал, ожидая в приемной, засмотрелся потихоньку на фривольные гравюры в скабрезной французской книге Брантома
— Вдовствующая императрица Мария Федоровна, — повествовал Голицын, — имеет Лукуллово пристрастие к лягушаткам. Выбирает зелененьких. Приготовляют для нее лишь филейчики, отбрасывая передки. В серебряной кастрюлечке красуется белое мясо задков и тешит обоняние благовонным испарением острой подливы. В Москве, желая покуртизировать чревоугодие государыни, отрыли в земле черную, огромную, холодную жабу, из тех, кого зовут Мафусаиловы веки. Но императрица от нее отказалась.
— А вам, ваше сиятельство, ни разу не доводилось эдакую жабу отведать? — опять выпалил Алексей, и Голицын на этот раз уж серьезно сказал, что точно такой же вопрос задавал ему государь. И тотчас обратился к Плещееву, помнит ли он, как они познакомились. Тот ответил, что помнит: в апартаментах Анны Степановны.
— Это было в девяносто втором. Да‑а... еще на первом плане человеческой картины моей. А кроме того, в девяносто шестом, в ноябре, меня присылала сама императрица догнать вас при выходе и передать, чтобы вы изволили прийти к камер-юнгфере Марии Саввишне Перекусихиной, не сообщая о том Анне Степановне.
Плещеев остолбенел. Неужели Голицын проник в тайну интриги с булавками? Голицын не унимался:
— И еще как-то я видел вас несколько позже, когда вы в Гатчине вместе с дочкой покойного канцлера Безбородко проходили вдвоем в Мраморный зал, оба чем-то крайне расстроенные. Я был тогда уже камер-юнкером, миниатюрным камергерским mignon, то есть мальчиком женоподобным, и только лишь начал подмечать, как les intrigues s'entament dans les cours[10]...