И тут Плещеев был поражен сверх всякой меры: он начал вдруг узнавать в толстой, добродушной Рахили, старухе корчмарке с типичным говором и ухватками местечковой еврейки, знакомые, некогда столь любимые черты... да ведь это... в прошлом такая грациозная и обворожительная Лизанька Сандунова! Но даже здесь, в этой комической роли, она обогатила образ, осветив его присущим ей обаянием! Публика любит ее и до сих пор с детских лет зовет ласковым именем «Лизанька».
Содержание оперы-водевиля было самое пустяковое, но зрители без стеснения вслух подпевали куплетам прославленного Самойлова, исполнителя роли корчемника. Их припев был составлен из набора несуществующих слов:
И эта бессмыслица публику еще более веселила.
Конечно, Плещеев пошел за кулисы. Лизанька, увидев его, расцвела. Называла Саней, Сашуленькой, и на «ты». Как-никак он — живой свидетель ее расцветающей славы. Безбородку вспомнила. Обо всем расспросила.
— А ты, Санечка, значит, видел меня Евридикой?.. Да не думай, что я теперь одних старух только играю. Наоборот. Хоть и фигурою раздобрела. А роль корчемницы я для блезира взяла, хотела показать, что эдак тоже умею. Подыскала на рынке торговку-еврейку, у себя ее поселила, с месяц ее ухватки и говор как образец изучала. Таковское на русской сцене впервые. Да ты вот еще
Александр Алексеевич скрыл от Лизаньки, что Сандунов вторично женился. Ну к чему было ее огорчать?.. Он чувствовал, видел, что она до сих пор любит этого первого избранника сердца.
— Ты, Сашуленька, почаще в театр приходи, когда я играю. Мои контрамарки бесплатные. Со мной тут считаются. А ты вдовый теперь, каждая копейка для дома сгодится. Сыновей приводи. Такие же чернявые, как и ты?
И отрадно и грустно было на душе Александра Алексеевича, когда он уходил от этой знаменитой, но увядающей актрисы Лизаньки Сандуновой.
Освоившись в городе, Лёлик приступил к розыскам Сергея, московского друга. Он сообразил, что этим делом заняться подручнее Тимофею. Адрес капитана Касаткина в последних письмах сообщал сам Сергей: Козловский переулок, собственный дом. Но там дома Касаткина не оказалось — хозяин продал его и переехал неизвестно куда. Тимофей походил по дворам, расспрашивал обитателей, тех, кто попроще. Наконец одна пожилая швея рассказала, что Касаткин Сергея незадолго до переезда проиграл в бильбоке какому-то офицеру. «Вот незадача!.. — размышлял Тимофей. — Бильбоке!.. И этакая пустяковая блажь может решать судьбу человека...»
В тот же день, когда Тимофей странствовал по задворкам Козловского переулка, Александр Алексеевич ездил на Васильевский остров, навестить семью теперь покойного друга Бестужева.
Отец большого семейства, Александр Феодосьевич скончался в 1810 году, пережив Ваню Пнина на пять лет. Мечты о журнале пришлось им оставить, но зато они принимали горячее участие в либеральном «Вольном обществе любителей словесности, науки и художеств», да только оно год от году хирело, а после кончины Пнина в 1805 году замерло вовсе.
Другой близкий приятель Бестужева, с которым Плещеев часто встречался, Ваня Хандошкин, выдающийся скрипач, композитор, тоже скончался в 1804 году...
Вот он, на 7-й линии Васильевского острова, против рынка Андреевского, — двухэтажный, в семь окон, дом Бестужева с черепичной крышей. Его Плещеев помнил хорошо. Дом остался таким же, как прежде, с тем же высоченным крыльцом. Подновлен, подкрашен, подремонтированы пилястры, наличники — все трудами осиротевшей семьи.
Плещеев застал дома только вдову Прасковью Михайловну, — сыновья, трое офицеры морские, четвертый, юный, но уже известный поэт, офицер лейб-гвардии Драгунского полка, были при служебных обязанностях.
С этого дня Плещеев часто стал заходить в домик давнего друга Бестужева, перезнакомился со всеми его сыновьями, которые подкупали его трудолюбием, стойкими принципами, унаследованными от отца.