Лавка Плавильщикова, несмотря на обширные подсобные помещения, вся завалена книгами. Хозяин отсутствовал, и его подменял молоденький сиделец Саша Смирдин, — совсем как в прежнее время, на Марсовом поле, когда вместо Крылова и Клушина в их лавке торговал Вася Плавильщиков, тогда мальчик еще. И так же, как в прежнее время, в магазине толпилось множество посетителей.
Сейчас они шумели, сцепившись в политических спорах. Какой-то пожилой полковник отбивался от поручика и двух партикулярных, ругая их либералистами, вольноплясами и еретиками. А они его обзывали гением мрака, духом косности и рутины.
— Невозможно, господин полковник, слушать болтовню стариков, порицающих всякое движенье вперед.
— Вы еще не нюхали пороху, молодой человек, у вас молоко на губах не обсохло.
— Ошибаетесь! Я прошел всю войну двенадцатого года, побывал в зарубежных кампаниях.
— А вам известны, господин полковник, военные поселения?.. Какая там жизнь? На Украине, в Бугском войске, произошел мятеж казаков. Семь полков взбунтовались. Аракчеев пушками их усмирял, весь край в крови затопили.
— Все это выдумки. А вас за клевету можно к ответу привлечь, что я и сделаю! — Взбешенный полковник ушел, хлопнув дверью.
Тем временем вернулся Плавильщиков и попросил молодых людей поскорее лавку покинуть — полковник может и в самом деле вернуться. Они послушались и поторопились уйти.
— Плохие стали дела, Александр, плохо торговля идет, — обратился Вася к Плещееву, будто они виделись только вчера.
«А Вася-то облысел за это время, растолстел, обрел импозантность, — подумал Плещеев, — проворачивает как будто большие дела».
— У меня много разного люда бывает. Я все вижу, как чудодей. Наверху — обман, клевета, пьянство, ложь, разврат, расточительство. А внизу — ропот сплошной. Матросы, солдаты изнурены непосильной черной работой, учениями, караулами, плохими харчами. Офицеры — скудостью жалованья, бессмыслицей муштры, бездействием мысли. Ученые негодуют на то, что им не позволяют учить, как совесть велит, печатать то, что полезно. Повсюду недовольные. Все элементы в брожении. Бурлит идейная жизнь, кипят страстные прения. И тут же, рядом, застой — сторонники одряхлевших обычаев, монархии и деспотизма.
Полковник в самом деле вернулся в сопровождении полицейского чина. Плавильщиков отговорился отсутствием, а Саша Смирдин с наивными глазами начал уверять, что никаких молодых людей в лавке не было — вот и касса пустая, можно проверить. Полковник был в ярости. Полицейский понял отлично, что он одурачен.
Ушли. И все трое начали тихонько хохотать — ну совсем как в былые, юные годы! Удивительную жизнедеятельность сохранил все-таки Вася, теперь Василий Алексеевич Плавильщиков!
Молодежь правду сейчас говорила. И он подтвердил, что случаи неповиновений помещикам их крепостных возрастают: за прошлый год насчитывалось двадцать пять, за нынешний уже тридцать три, и среди них затяжные. Война всех разбудила.
Встреча с другом раннего отрочества овеяла Плещеева вольным духом прошлых лет. Он почувствовал себя освеженным, очищенным.
С того дня чуть ли не ежедневно стал заходить Плещеев к Плавильщикову. Они молодели, встречаясь. Давнишняя дружба позволяла им быть откровенными. Василий поведал приятелю, что сам он страстно мечтает стать членом того или другого тайного общества, которые, как он чуял, одно за другим зарождаются в Петербурге, однако чувствует себя слишком старым для этого.
— Бог мой, мне скоро пятьдесят. Я отец семейства. Часто болею. Новое поколение иное, чем наше: оно любит учиться. А я... мне уже поздно. Поздно вместе с юнцами посещать, например, лекции политических наук у профессоров Германа, Галича и Куницына, читаемых на приватных квартирах. На них многие ходят. Федор Глинка, Никита Муравьев, Пестель, Бурцов. Книги они у меня покупают. А мне уже не учиться, а учить время приспело.
Носился Плавильщиков с мечтою об учреждении общества для распространения училищ «по методу взаимного обучения», изобретенному Ланкастером. Плещеев в Черни́ учредил уже нечто подобное. Единомышленников Василий себе подобрал: полковник Федор Глинка, адъютант Милорадовича; книготорговец Сленин; а председателем соглашается быть известный график и медальер граф Федор Петрович Толстой. Секретарем привлекут Кюхельбекера.
В день ординарного собрания «Арзамаса», 27 августа, Плещеев так заговорился с Плавильщиковым, что позабыл совершенно о времени и на долгожданное заседание в квартире Тургеневых опоздал.
Он вошел во время речи президента. Облеченный в председательский красный колпак, Блудов говорил, что согражданин «Ахилл», то есть Батюшков, был уже избран два года назад. Но долго скрывался вне Петербурга. Наконец — поверить ли глазам? — он здесь. И, как положено статутом, служит панихиду очередному покойнику «Беседы».