Судьба Плещеевых полностью

Батюшков, невысокий молодой человек с девичьими чертами лица, с русыми вьющимися волосами и бегающим взглядом, по принятой традиции произнес «отходную» некоему Соколову, «подьячему из подьячих». И тут очень кстати пригодилось дарование Александра Алексеевича — он сел за фортепиано, ловко забарабанил церковный канон и вдруг вывел из него в том же ритме, в той же тональности ликующий вальс. Все засмеялись.

Потом президент объявил Плещееву выговор за опоздание, и хохот сменился общим гоготом гусиным — кто-то, кажется, Жихарев, очень похоже передавал шип гусака, Плещеева за провинность обрядили в белый колпак, но вместо вступительной речи ему, то есть «Черному врану», дозволили спеть Столовой устав, положенный им же на «нотные завывания».

Он осмотрелся. «Статного лебедя», то есть Никиты Муравьева, на собрании не было. Также не было Пушкина.

— Он в зверинце. Наблюдает природу звериную.

— Тигр, он рассказывает, самый смирный из них.

— Быть не может. Ведь тигр — Аракчеев.

— Аракчеев страшнее, чем тигр.

— Беззаконные друзья моего сердца! — поднялся серьезный и солидный генерал-майор с огромным, сильно облысевшим лбом, Михаил Орлов, самый положительный член «Арзамаса», начальник штаба седьмого корпуса. — Получено мною письмо из Москвы, от князя Вяземского, то бишь от «Асмодея». Вот оно, — и Орлов, передав поклон Вяземского членам собрания, огласил его проект журнала.

Настроение собрания переключилось. Мысль о журнале всех захватила. Батюшков раздумчиво произнес:

— Трудиться — буду. Если могу быть полезен. — И скромно добавил: — Если здоровье поможет...

Николай Тургенев обещал для журнала статью Сравнение заслуг Франции и Англии. Дашков даст стихи Давным-давно.

— Стихи Жуковского и Пушкина — прежде всего! — не мог удержаться Плещеев.

— «Статный Лебедь» Никита из штаба любезнейшего императора обещал прислать в журнал отрывки исторические.

И вдруг Николай Тургенев, покрывшись неровными красными пятнами, с яростью заговорил — о свободе печати! Стал обрушиваться на проповедь «благоразумной» свободы печати. Ха-ха! под протекторатом «благоразумной» цензуры... Ведь благоразумие цензуры, как известно, понятие, равнозначное с благоразумием полицейским. Ведь сейчас, например, «благоразумной» цензурой слово «конституция» изгоняется. Воском заливают уста. От волнения Николай стал ходить взад и вперед. Хромота его стала приметней и еще более подчеркивала душевную бурю.

— Дымится, Николай, голова твоя, как Везувий, — добродушно пошутил Орлов. — ты весь пылаешь пламенем геройства.

Тут Блудов заметил неблагородное поведение «арзамасского опекуна»: Александр Иванович Тургенев — Эолова арфа — заснул. «Ни дать ни взять Безбородко», — подумал Плещеев. Жуковский предложил такое решение: ему от арзамасского гуся оставить одну лишь ободранную гузку.

— Последнее обстоятельство — самая жестокая казнь, — ответил очнувшийся Александр Тургенев, на голову которого перекочевал белый колпак. — На гузке нетронутой были сосредоточены все надежды мои, ибо мне ведомо, до чего она пухла и жирна. Идем ко столу. Притиснем округлости наших седалищ к поверхностям седалищной мебели, как князь Голицын говорит.

— Этот гаситель? Гаситель всех светочей?

— Отвернемся от гасителей светоча и поглядим на географию, — воззвал «Светлана»-Жуковский. — В пятнадцати верстах к северо-востоку от Арзамаса, в Ардаматском уезде, берет свои истоки знаменательная речка Пьяна. Путь ее длителен — триста верст — и русло извилистое: то туда, то сюда, как у пьяного. Подобно течению Пьяны, извилиста наша беседа.

Марш За жареным гусем, сочиненный Плещеевым, заглушил речь Жуковского. Тургенев получил свою гузку, и все подхватили припев.

Потом опять говорили о пользе отечества, об образовании общественного мнения, о распространении познания изящной словесности, о распространении мнений вообще. Говорили о рабстве народа, и Николай Тургенев снова произнес пылкую речь о гибельности крепостного права в России.

— Михаил Федорович, вы предугадали настроения наши. Неистощимая веселость прискучила нам, — каялся Орлову «арзамасский опекун» Александр Иванович.

— Дело жизни касается свержения исконного рабства крестьянского! — подхватывал Николай. — Кровь у меня не течет, а клокочет. Голова полна замыслов. Сознаю, что, увы, не рожден я для решительных действий, но знаю, как это надобно. Поэтому не живу, а страдаю.

— Сограждане, братцы и сахары! — возгласил «непременный секретарь» «Арзамаса» Жуковский. — Как пишет мне Вяземский, шуточные обряды, галиматья, ритуал заседаний — в «Арзамасе» только лишь наружная форма. Галиматья наша не всегда глаголет бессмыслицу. И да послужит для вас доказательством Адвокат Пателен. Это фарс. Автора нет. Фарс народный. Четыре столетия отделяет нас от него, но до сих пор мы видим повседневно пред собою тех же суконщиков, тех же судейских и тех же баранов. Опоздания мы еще не простили «Черному врану». Поэтому для защиты подсудимого предоставим слово его Адвокату.