Появился неожиданно Пущин, чем-то взволнованный. Оказывается, 26‑го на Новгородской дороге, у тех же Боровичей, опять нечто произошло. Да, да, как раз у того же кургана. Так вот. При проезде вдовствующей императрицы Марии Федоровны из лесу снова вышло несколько сотен крестьян, тоже встали перед каретою на колени, тоже молили избавить их от военного поселения. Царица посоветовала прошение самому государю подать. Но через день, когда император сам проезжал через местечко Боровичи (кстати сказать, в древности город Славянск, основанный якобы Рюриком), то крестьяне с прошением вышли навстречу и получили ответ, что, дескать, нынче день не приемный и никаких прошений вручать царю не положено. Тогда они легли на дороге. Кучеру свернуть было некуда. Дверцы кареты захлопнулись, и послышался голос: «Трогай!» И так колесами экипажа было раздавлено много людей. Ну? что можно на это сказать?..
— Кровь закипает, — заговорил, заикаясь и горячась, Кюхельбекер. — Коварство и деспотизм острят косу смерти... пресекают цвет сынов россиян... обагряют Россию реками крови.
— Хватит, Кюхля, выспренними монологами сыпать! — остановил его Пушкин. — Шиллеровщина. Шиллер сейчас не ко времени. Он уводит от земных дел в мир чистых идеалов. Жизнь наша проще и намного грязнее.
— Да. Всю Россию разъедает гнилая лихорадка... — подхватил Ванечка Пущин. — Гноевая. Или навозная, как народ говорит...
Но тут прибежал, задыхаясь, один из прислужников, доложил, что господина Плещеева с детьми подынспектор к себе приглашает — прием подходит к концу.
Левик Пушкин взялся проводить новых товарищей.
Левик был такой же курчавый, как брат, только светлее — цвета спелого льна, — нос вздернутый, губы толстые, да и весь пухловатый и маленький.
Три новичка через час переоблачились. Узкие китайчатые штаны, черные шелковые галстуки и толстая, суконная темно-зеленая куртка с красными обшлагами и красным воротником. На медных пуговицах двуглавый орел. На каждом предмете номер. Саша стал номером 32, Гриша — 33, Петута — 34. «Словно галерники! — подумал отец. — Да и ехать мне... на Галерную...»
Дома одиночество и непривычная тишина сразу подавили его.
Но дня через три прибыл Жуковский проездом из Дерпта в Москву. Привез Вареньку с Машей. Они приехали робкие, присмиревшие, совсем иные, чем их привыкли видеть в деревне. Да и Жуковский был невеселым. Отмалчивался. Лишь на второй день разговорился.
— Да нет!.. Дурного нет ничего. Есть, милый друг, твердость. Есть вера. Есть уважение к жизни. Есть уважение к себе самому. При этом, кажется, можно было бы спокойствие сохранить. А его нет у меня.
Плещеев понимал причины его душевной сумятицы. Как он ни прикрывайся высокими идеалами, любовь остается любовью.
— Пожалуй, ты прав, милый друг Александр. Как всегда. Я часто спрашиваю себя самого: может ли быть для меня мое счастье? Сердце рвется, когда воображу, какого счастья лишили меня, и с какою жестокой, нечувствительной холодностью!.. Любовь моя всегда была и осталась самою чистою, без всякой примеси низкого. Ее никто понять не мог и не может.
Решили оба поселиться вместе — нанять другую квартиру, свить гнездышко поближе к пансиону, где-нибудь в Коломне, спокойном, тихом квартале. И Пушкин там проживает. А рядом, на Средней Подьяческой, собрания у Шаховского на его «чердаке» постоянные.
Переменить квартиру необходимо было также из соображений финансовых. Расходы Плещеева не уменьшались, а все увеличивались: за трех сыновей надо было в пансион по тысяче восемьсот рублей в год уплатить, корпус Алеши тоже стоил и будет еще стоить немало, теперь за дочек предстоит еще деньги вносить. А Букильон из Черни́ что-то больно мало ему присылает. Заворовался, наверное.
— Увы, я-то сейчас ничем тебе помочь не могу, — сокрушался Жуковский, — я все еще безденежная тварь. А впрочем, нечего мне сетовать на жизнь. Жизнь богата. У меня есть в Дерпте семья родных людей, есть друзья — и ты, и твое уважение. Я богат. Я богат!..
Долгое время после того, как уехал Жуковский в Москву, Плещеев был занят по горло определением Вареньки и Маши в институт благородных девиц. Все места оказались заполненными. Неожиданно выручила Екатерина Ивановна Вадковская, сестра покойной Анны Ивановны. Она списалась с тетушкой Анной Родионовной и получила от нее направление к инспекторше неприступного Екатерининского института, которая в прошлом была очень многим обязана старой графине. И дочки Плещеева были немедленно приняты.