Судьба Плещеевых полностью

Как раз в это время из Москвы Лунин приехал. Был он мрачен и зол. На все вопросы отвечал односложно. Сел было за инструмент, блистательно заиграл...

— Знаешь, что я играю?.. Бетховена твоего. Его музыку к свободолюбивой трагедии Эгмонт. Сочинитель этот очень мало в России известен, и, как ты знаешь, многие его не понимают еще. Я давно у Виельгорского слышал его. Вот поистине настоящая музыка! Едва лишь она прозвучит, то не знаешь, на земле ли мы или на небе. Послушай, какое разнообразие. Богатство замысла фантастическое. Вдохновение неисчерпаемое. Он опутывает нас колдовством.

Лунин разом бросил играть, оборвав на немыслимом диссонансе. Заговорил жестко, язвительно:

— В Москве на Богоявленском параде государь лично приказал за незначительную фрунтовую оплошность арестовать Александра Муравьева.

— Брата Никиты?!

— Да нет. Эти даже не родственники. Муравьевых множество в армии. Полковника Муравьева, начальника штаба кавалергардов, сына Николая Николаевича, основателя Училища колонновожатых. При этом заметь: распоряжение августейшего об аресте, да еще на параде, — случай, из ряда вон выходящий. Причину иную тут надо искать.

Лунин резко поднялся.

— В казармах Хамовнических, где расположились гвардейцы, на квартире Александра Муравьева собирались свободомыслящие офицеры. Многое обсуждалось. Пришли вести дурные из Новгородской губернии. Там ужасы сплошные творятся. Не удивительно: военные поселения вводятся. Собрания офицерства в Москве были сумбурные... Кричали, перебивали друг друга. Марсельезу пели не раз, курили, шатались по комнатам, снова курили, сокрушались о бедственном положении нашей отчизны, снова и снова курили. Но главное: теперь всем становится ясно — государь не-на-ви-дит Рос-си‑ю.

В это мгновение в кабинет вошел Алексей, вернувшийся из корпуса, с вечерних занятий. Он слышал последнюю фразу. Лунин посмотрел на него и прямо в лицо спокойно, ясно, тихо, раздельно сказал:

— Да. Государь ненавидит Россию и русских. — И обратился к Плещееву: — Я твоему сыну доверяю так же, как и тебе. Я насквозь вижу его: он еще более надежен и крепок, чем ты. Рано или поздно в эту чертову чехарду ему тоже придется втянуться. Честному человеку от нее не уйти. Итак, я говорил, Алексей, у Муравьева все пришли к заключению, что впереди ничего доброго не предвидится. Кроме срама, гнуси и рабства. Засилия Аракчеевых и Голицыных. Договорились о необходимости немедленных действий. Александр Муравьев предложил бросить жребий, кому суждено нанести первый удар. Прямо скажу: убить императора. Якушкин вскочил, запротестовал, утверждая, что он и без жребия уже заявлял о готовности покарать государя, и где? — на паперти Успенского собора, и этой чести он никому уступить не согласен. — Лунин усмехнулся, вспомнив, вероятно, о собственных замыслах. — Ну, бурно сие обсуждали. Конечно, нашлись другие смельчаки, вызывавшиеся на этот же акт. Среди них — Никита, мой кузен дорогой и любезный. Еще Федор Шаховской, прозванный «тигром» за выказанную им кровожадность. Артамон Муравьев. Вишь, сколько?.. Четыре! Меня прибавь. Пятый. Совещания продолжались несколько дней. Но наконец предел был положен Муравьевым-Апостолом Сергеем Ивановичем. Вернее, письмом от него. А ведь он ав-то-ри-тет! Сергей доказал скудость средств для достижения цели. Обособленный акт цареубийства не может якобы обеспечить конечной победы. Борьба за ограничение, а тем более за уничтожение строя монархии этим не кончится. Ликвидации рабства крестьян мы тем не добьемся. Вот сызнова, снова-здорово, все начинается. Устав, недавно составленный, взят теперь большинством под сомнение. Члены общества вдруг увидели его несовершенства. В конечном счете решение приняли: перестроить все тайное общество в корне. Я говорю: перпетуум мобиле.

Лунин поднялся опять — теперь уже тяжело, словно под бременем тягостной ноши. Начал мрачно и нервно ходить вдоль по комнате, из одного угла бросаясь в другой.

— Доколе?.. доколе же?.. Тысячи дьяволов, до чего же я зол!

— А Якушкин? — спросил Алексей. — И Шаховской, прозванный тигром?.. Никита, кузен ваш? Их крайние замыслы так никогда и не сбудутся?..

Сразу наступило молчание. Лунин резко остановился. Встал посреди комнаты, словно затравленный бык на арене. Глаза его постепенно стали краснеть... Наконец проговорил как-то сдавленно:

— Ну... сие... еще неизвестно... Наши крайние замыслы...

И покосился на кинжал Ламбро Качони, висевший на стене.

— Это дом вице-адмирала Клокачева?

— А вам на што? Вы к кому? Надо быть, к Пушкину молодому? Так болеет. И нечего ему докучать. Конца-края нет, шатаются к нему всяко-всяченские... Лестницу вдрызг затоптали... Нонче недавнышко к нему офицер какой-то прошел. Вот засел и сидит. Так больному же нужен спокой! Понятия никто не имеет. Э‑эх!.. образованные...