Первым тревожным звоночком стал прием. Элиэн, как и всегда, вела себя безукоризненно. Вадерион с удовольствием наблюдал за тем, как она осадила какую-то особо говорливую темную эльфийку, а потом даже смогла вовлечь старого зануду Лерифа в настолько увлекательную беседу, что тот позабыл о разглядывании ее белой шейки. Но все же что-то не давало покоя Вадериону, и только к концу вечера он понял, что Элиэн ведет себя чуточку неестественно. Даже под маской Императрицы в ней оставалась ее природная живость, так пленявшая его, но сейчас она словно заперлась в панцирь. Решив, что у его супруги просто-напросто плохое настроение, он не стал навязывать свое общество, отправившись к себе в кабинет, поработать еще часок. Вот только беспокойство не давало нормально просмотреть отчеты, принесенные Шэдом, и спустя часа четыре после полуночи он все же отправился к Элиэн — хоть поспит с ней, против этого котенок никогда не выступал. Однако в спальне ее не оказалось. Он нашел ее в ванной и, сожри его Повелитель Глубин, едва успел спасти — она уже утонула. И даже слабая, она отказалась от его помощи — в ее глазах был застарелый страх, который вызывал у Вадерион вполне законное раздражение, потому что винить в этом он мог только себя. Он просидел у себя в кабинете до самого рассвета, размышляя о случившемся. Если поведение Элиэн он еще мог списать на обычные женские обиды непонятно на что, то ее «задремала» никак не шло у него из головы. Было что-то жуткое в этом, и — он с удивлением и даже оторопью признался себе — страшное, потому что он вдруг понял, что любая случайность — и он может ее потерять. Раньше он не думал об этом, привык к опасности и был уверен, что уж Темный Император свою супругу сможет защитить. А тут вдруг задумался — и стало страшно. Давно забытое чувство тревоги за кого-то очень дорого поднялось в нем.
Так и не сделав ничего за весь день (бедный Шэд чуть не повесился у его двери), Вадерион вечером отправился к Элиэн с твердым намерением больше не выпускать драгоценного котенка из-под своего пристального взора. Вот только было немного поздновато — Элиэн явно чувствовала себя плохо. Выдернутый из постели Сайл подтвердил, что у Императрицы лихорадка и принялся лечить, вызывая у Вадериона все большие и большие подозрения. Эльфы — хоть светлые, хоть темные, хоть какие — пусть и не были неуязвимыми ко всему, но все же болели в сотни раз реже смертных. У Вадериона за всю его долгую жизнь едва ли пару раз насморк был — когда переходили горную реку вброд, а потом попали под настоящий ураган, — а тут Элиэн вдруг слегла, да и еще на целых две недели. Он приходил к ней, сидел у ее постели и смотрел, как она мечется в лихорадке или — чаще всего — тихо лежит и плачет. Он раньше никогда не видел ее слез, а теперь сидел на краю кровати и чувствовал, что он, всесильный Темный Император, может изменить далеко не все.
Элиэн очнулась только спустя долгие две недели, стоившие всей императорской канцелярии мили нервов, потому что Вадерион был предельно зол и совершенно нетерпим в это время. А потом его жизнерадостный котенок превратилась в тень самой себя. Она долго поправлялась — уже наступила зима, — но даже после этого стала какой-то безликой и пустой. Оставив разговор с Элиэн на потом, Вадерион в первую очередь отправился к Сайлу.
— Рассказывай, — приказал он, опираясь на стол. Друид спокойно выдержал и его гневный взгляд, и грубый тон. Из всех его приближенных Сайл был, наверное, самым флегматичным и непоколебимым. Если у Тейнола его отчуждение объяснялось старыми ранами, то императорский лекарь был таким от природы — задумчивым, отрешенным и абсолютно, демонически невозмутимым.
— Что именно?
— Что с моей женой? Ты сказал, что вылечил ее.
Сайл тяжело вздохнул и чуть откачнулся, увеличивая расстояние между ними.
— Я вылечил болезнь, можно сказать, симптом, но устранить причину недомогания Императрицы я не в силах.
— Что с ней? — напряженно спросил Вадерион, не замечая, как отламывает от стола Сайла внушительный кусок древесины.
— Она умирает, — просто и страшно ответил друид.
— Почему? От чего?
— Потому что она — светлая эльфийка, — очередной вздох. — У них есть особенность, о которой его величество, безусловно, осведомлен: если их душа изранена, то тело начинает погибать. Они могут пережить страшные пытки, но душа их крайне уязвима.
— Я знаю, — отрезал Вадерион. В войну Света они с Ринером немало поломали головы, подбирая ключик к несговорчивым пленникам из Рассветного Леса. В конце концов они нашли способ — любого можно сломить, а искусство пыток не знает границ. Но никогда Вадерион не думал, что встретится с обратной стороной этой светлоэльфийской особенности.
— Но Элиэн никто не пытал, — логично возразил он. Сайл вздохнул в третий раз.
— Душевные раны далеко не всегда являются следствием физического воздействия. Сильное и продолжительное волнение, напряжение, страх и боль — к примеру, предательство, — все это разрушает душу ничуть не меньше, а то и больше, чем банальные пытки.
