Анастасия медленно приподняла голову над отчётом об урожае пшеницы, эти опостылевшие гектары и пуды, как ни странно, пришли на выручку, занимая ее взгляд:
— Нет уж, благодарю... Я полагаю, сие будет лишнее... Постой, я сейчас передам ещё денег, пускай тюремщики будут добрее... – она открыла ящик стола, доставая кошелёк.
Серо-зелёные глаза стоявшего напротив нее мужчины вспыхнули, губы сжались в тонкую линию.
— Что с тобой, Анастасия? — просто выпалил он, неожиданно вернувшись на “ты” и, резко приблизившись, остановил её руку.
— Откупиться решила, никак? Но ты же прекрасно знаешь, что доброта их успокоит не пленника, а только твою совесть!
Она замерла, стиснув мешочек и выдохнула.
— Совесть, говоришь... Ах, милый Никита... И ты тоже меня осуждаешь... но я не виню тебя. Мужская дружба превыше всего, так ведь? Да и потом, ты был в отъезде и многого не знаешь о том, как изменился мой дражайший супруг. Полагаю, он не нуждается более в той семейной идиллии, что на рисунке... А это разрешение предложите...
Она едва не закончила фразу: “более приятным для него особам, уж старым друзьям он подскажет адресок”, но прикусила язык, испугавшись столь личных подробностей, и закончила сухой репликой:
— Впрочем, не будем об этом...
Он замер на месте и внезапно, наконец, решился на откровение, стоя почти вплотную к столу, нависая над сидящей. Анастасия немного поежилась.
— Я, действительно, многого не знаю. В первую очередь, почему так резко изменилась любимая и любящая жена моего друга и отчего я больше не узнаю её?
Отчего он сам способен постоять за честь только оружием, и так беспечно сдаётся перед самым близким?
Но откуда в тебе взялось это равнодушие, скажи мне? Даже если больше не любишь!
— Ну, хватит уже этой лирики!! — воскликнула Анастасия, подскочив за столом, перевернув чернила. — Эта честь уже опостылела! Обман кругом! Ищещь любовь... в своих стихах ее ищи!
А с Александром... мы поговорим наедине, без посторонних глаз, когда его выпустят... Если он, конечно, соизволит... — она нарочито грациозно опустилась обратно в кресло.
— Если его ВООБЩЕ выпустят... — князь укоризненно покачал головой, перефразируя её реплику.
— Что же, я не хотел говорить о делах, когда речь должна была идти о живых чувствах, но раз так...
За убийство дипломата Александру предстоит суд, и мы поднимаем все полезные связи, дабы смягчить его приговор. Преображенцы также ходатайствовали перед императрицей о снисхождении. Я добился через три дня аудиенции у Государыни, но всему этому есть преграда...
Он замялся, чувствуя, что вот сейчас, видя это безразличие, лишится того барьера, что всегда заставлял его поддерживать эту прекрасную женщину, что бы там кому не угрожало.
“Суд... для чего, какой суд? Эти поединки в Уложениях прописаны, были, есть и будут, хоть императрица и не одобряет... Что грозить-то серьёзного может, с его-то везением... В минувшем году этого задиру, Горина, до сержанта понизили за членовредительство да замяли дело. Никита, как обычно, нагнетает драму, ведь бедняга в печали уже 11 год, сколько его знаю. Придумал какую-то клятву, данную Великой княгине, а она уж и думать о нем забыла. Однако, понятия о верности, похоже, у друзей разные...” — новые сведения, усугубленные тревожным голосом князя, укладываясь все хуже и хуже.
— Государыня к нему всегда была милостива... Я полагаю, все будет в порядке? Сейчас распоряжусь про кофе...— затянувшееся молчание Никиты прервал отстраненный голос хозяйки, взявшейся за спасительный колокольчик, дабы скрыть задрожавшие руки.
“Как холоден её тон, Боже мой!” — сам волнуясь от своей бестактности, Никита произнес отрывистыми фразами:
— О да, государыня милостива... коли не мешают ей в этом интересы Отечества... Вернее, особы, зело для него важные. К примеру, посол австрийский Эстерхази под угрозой разрыва отношений настаивает на... публичной экзекуции! Даже не в полку, ибо там-де замнут, своего пожалеют! И один высокий чин вынужденно его поддерживает!
На последних словах ему показалось, что в прикрытых ресницами глазах что-то испуганно полыхнуло, он осекся, и тут же услышал взволнованный полушепот:
— Что значит — экзекуции? То есть... не просто понижение, или даже ссылка, а...?
Она поймала взгляд Оленева, уставленный на висевший на стене портрет её матери. А после сглотнула и с сомнением посмотрела на него самого:
— Но ведь... Это же поединок, не заговор!
“Неужто я так беспечно ушла от действительности? Или слишком быстро облегчила свои страхи после дуэли? Да ведь она закончилась убийством человека, хоть я по нем и не горюю! Или все же князь, радея за друга, хочет разжалобить? О нет, он слишком благороден...”
— Простите... сударыня... Я не должен был посвящать в такие подробности. Это лишь угрозы, так всегда говорят, наверняка, все может измениться... Не волнуйтесь, мы должны справиться... — сокрушённо пробормотал Оленев и направился к выходу.
— Мне действительно, пора...
— Никита, постой! — громко воскликнула вслед Анастасия, выскочив из-за стола и заставив уходящего обернуться на месте.
