Судьба России. Духовная история страны полностью

Чаадаев просто не видит или не хочет видеть и знать всего этого. Он пишет, что, обособившись от католического Запада, «мы ошиблись насчет настоящего духа религии», не восприняли «чисто историческую сторону», социально-преобразовательное начало, которое является внутренним свойством настоящего христианства, и поэтому «не собрали всех ее плодов… В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу», ибо мы стоим «в стороне от общего движения, где развивалась и формулировалась социальная идея христианства».

Хоть Чаадаев и признавал, что «мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, мы – народ исключительный», что смысл России – быть неким уроком всему человечеству, «ответить на наиважнейшие вопросы», стоящие перед ним, – но дальше опять скатывался к оправданию западного пути и нашего родства ему. Утверждал, что цивилизация едина, а попытки поиска самобытности суть «национальные предрассудки».

«Письма» были первоначально написаны на французском языке[71], что очень показательно, ведь язык – это инструмент автора. Чаадаев пытался понять Россию, надев заранее «западные очки», посмотреть на себя и на нас всех как бы оттуда. И, несмотря на явные прозрения о России на этом пути, спотыкался, потому что саму цель выбрал ошибочную: оправдать всеми силами все, что полюбил в Западе, и сформулировать происхождение того, что ненавидимо в Отечестве[72].

Пушкин в раннем своем творчестве воспевал Чаадаева:

В зрелости же – причем, похоже, в тот самый год, когда Чаадаев трудился над «Письмами», – поэт поставил диагноз этому типу людей:

Правда, строки Пушкина относились уже больше к последователям Чаадаева, нежели к нему самому, – к тем, кто отверг главный мотив его поисков, ведь он был все же религиозным человеком. Католическая церковь Чаадаеву виделась прямой и законной наследницей апостольской церкви. Ему нравились ее надгосударственность и «вселенскость», а в православии он видел обратное: узость и изоляционизм.

К сожалению, философ ошибался и в том и другом. «Надгосударственность», как ее понимал Чаадаев, в действительности делала католическую церковь чужой многим народам, отстраняла от нее людей – вспомнить один только спор о переводе служб на славянский язык, чему католики очень противились. Православная церковь никогда не была «узка и изолирована от мира» – да, Петр I закрепостил ее и сделал частью государственной машины, но это была трагическая поломка в управлении внешним, земным телом Церкви. Распознать и разглядеть за ней всю силу мировой церковной истории, которую русская Церковь вобрала в себя, Чаадаев не смог.

Он по-прежнему видел один рецепт: когда-нибудь церкви должны воссоединиться, Запад воспримет наш «мистический дух», мы – западную организацию.

При этом католичества Чаадаев не принял, как многие думали, – до конца жизни он оставался православным, регулярно исповедовался и причащался. Многие в его окружении этого не понимали, его последователи часто перекрещивались в католицизм, например, князь Иван Гагарин, который даже стал католическим священником в Париже[73].

Взгляды Чаадаева со временем менялись и развивались. Похоже, с годами он все больше обнаруживал уникальность русской цивилизации и формулировал нашу идентичность, и все больше видел пороки Запада: «…Меня повергает в изумление не то, что умы Европы под давлением неисчислимых потребностей и необузданных инстинктов не постигают этой столь простой вещи, а то, что вот мы, уверенные обладатели святой идеи, нам врученной, не можем в ней разобраться»[74].