Вернувшись в стан, Спиридон Ильич с Вылегжаниным начали изучать карту. Просматривали дороги, останавливали внимание на деревушках, расположенных поблизости, в истоках Псковы. Согласились на том, что оседлают дорогу; Морозов, ткнув в карту, показал где. Заговорили об Анохине. Комиссар предложил принять сейчас же от него присягу. Морозов возражать не стал, но подумал: «Присяга — не все. На деле проверять надо».
В стороне от них на тлеющих углях прела пшенная каша. Вокруг ведра, не переставая, ходил Фортэ с ложкой и то и дело помешивал в нем, чтобы не пригорело. Спиридон Ильич, посмотрев на Фортэ, подошел к Анохину и долго его расспрашивал. Комиссару он предложил принять от Мужика присягу до ужина.
— На голодный желудок оно плотнее ляжет. Да и каша лучше пропреет, — улыбнулся Морозов комиссару.
Посмотрев на него холодно, комиссар поднялся. «Сухарь», — подумал о нем Морозов. И действительно, ни когда никто в отряде не видел на его лице не то что улыбки, а и ее подобия. Говорил он редко. Старался нести службу, как рядовой боец, не выделяясь.
Отряд построился. Комиссар, вынув из кармана пиджака блокнотик в клеенчатых корочках, открыл текст им же составленной присяги — ее принимал каждый в отряде, когда ушли из Вешкина, — и сказал:
— Рассудив с командиром, мы решили принять от товарища Анохина присягу. — Он попросил Мужика выйти из строя и стать лицом ко всем. — Это, как известно, у нас порядок. Самому себе только поклясться бить вероломных захватчиков — это одно, а перед лицом товарищей по борьбе — совсем другое. — И стал объяснять Анохину: — Вот текст. Возьмите и вслух прочитайте, а потом ниже распишитесь.
Комиссар вынул из кармана огрызок химического карандаша.
Мужик взял блокнот в ладонь — широкую, с окостеневшей коркой бугристых мозолей и, шевеля губами, читал про себя. Заулыбался. Поднял на комиссара простодушно светившиеся глаза.
— А-а-а… Так, — проговорил он и почесал шею. — Они, слова эти, хороши, оно так. Я их проговорю вам, товарищ комиссар. — И повернул лицо к строю: — И вам, товарищи дорогие. Только я оговорюсь: туто не все сказано. Я уж, покорнейше извиняюсь, от себя добавленьице внесу. — И снова к комиссару: — Аль нельзя?
— Можно, — ответил комиссар.
Неровно стоявшие бойцы пересмеивались, а когда Мужик начал читать текст, как по команде замерли, а кое-кто даже принял стойку «смирно».
— Присяга партизана, — вел Мужик по страничке блокнота пальцем с черным от ушиба широким ногтем — еле разбирал почерк. — Я, сын первого в мире социалистического государства — государства рабочих и крестьян, — перед лицом своего Отечества и своего народа клянусь… — Он посмотрел на комиссара и добавил: — А еще перед всей своей деревней, перед бабой своей, извиняюсь, и перед детишками своими, а у мене их, посчитай, четверо… — и снова палец его пополз по строчкам: — …Не щадить своей жизни, не выпускать из рук оружия, покуда последний фашистский захватчик не будет уничтожен на моей земле, земле моих отцов и дедов. — Тут Мужик снова оторвался от блокнота и очень серьезно проговорил: — Я, товарищи дорогие, еще и за то, как они обошлись под Псковом со мной и кобылой, а после еще в деревне староста отхлестал на глазах у всего народа… проклятый, но я ему вечерком такую устроил баню… все бока помял… глаз, может, и до сей поры пухлый…
Вставки Анохина в текст все приняли серьезно. Спиридон Ильич, слушая его, думал: «Заварили немцы кашу — не расхлебать им будет, как весь народ поднимется вот так».
Мужик передохнул, обвел бойцов строгим взглядом, и снова палец его заскользил по строчкам:
— Если я в чем-то нарушу эту мою священную клятву, пусть это будет даже простое малодушие, а не трусость, тогда пускай меня покарает возмездие моих боевых товарищей — смерть, пускай я покроюсь ненавистью и презрением как клятвопреступник и пускай узнают об этом мои родные и близкие, и пускай отвернутся они от меня с презрением… Кровь за кровь, смерть за смерть! Вон с русской земли немецких оккупантов!
Мужик покрутил усы, взял у комиссара огрызок карандаша и вывел на следующей странице размашистую подпись.
— Ну, теперича скреплено как бы… оно так… — Он торжествующе посмотрел сначала на комиссара, а потом на строй. — Теперича, дорогие вы друзья-брательники, я ваш и вы мои.
Он еще хотел что-то сказать, но в строю засмеялся Печатник. Махнув рукой, Мужик раздумал. А когда ели горячую пшенную кашу, Спиридон Ильич слышал, как он говорил:
— Оно, присяга, ничего, складная… Разве без антиреса прочитывается вот, аль не так? — И, не получив ни от кого подтверждения, ворчливо добавил: — Не мешало бы в ней оговорить, штоб с бабами не того, не приваживали, да вот в бутылку не смотрели бы. Баба да водка — самые распроклятущие для мужика враги.