«Ноги идти отказывались. Мог бы жить и жить!» — рассказывала она позже, повторяя слова книгоноши, того невзрачного человечка, который приносил отцу подписные тома энциклопедии «Гранат». Как сейчас помню его появление у нас 10 апреля тридцать девятого года. Узнав на пороге дома о твоей смерти, отец, он остолбенел. Потом перекрестился. «Как такое могло случиться? Молодой же! Здоровяк, жизнелюб! Мог бы жить и жить! Хороший был человек! Когда?» — «Вчера», — ответила мама. — «На второй день Пасхи! В рай пошел! Царствие ему Небесное! И вечная память!» — сказал книгоноша.
Не знаю, где ты, отец, сейчас, в раю или в аду? И принимал ли Господь решение относительно твоего местопребывания, ведь убиенный вроде бы идет прямиком в рай.
Господи, как же переполнен был рай в те страшные тридцать седьмые — тридцать девятые! Что же касается Царствия Небесного и вечной памяти, ничего сказать не могу. Скорее всего, мы, которые живем и помним вас, ушедших, длим ее елико возможно в нашем сознании, вовлекая в этот процесс детей и внуков, и творим вокруг вас мифы.
Так вот, весной сорокового мама, не сказав ни слова ни брату, ни мне, пошла на кладбище одна. «Подхожу, — рассказывала она, — а из цветущего куста бузины навстречу мне вылетает бабочка-белянка. Подумала: «Отец привет посылает. Сердце заныло. Надо бы поставить крест!»
Но у Вовки как раз начались выпускные экзамены, а когда они кончились, и вполне успешно, он, безнадежно влюбленный в свою одноклассницу, которая отказала ему в своих чувствах, чуть не покончил с собой. Слава богу, обошлось!
И мама опять, чтобы сменить обстановку и дать отдохнуть сыну на лечащей душу и тело природе, сняла на паях с одной своей коллегой по работе деревенский дом под Загорском. Работая в Москве, она раз в неделю (тогда все еще была шестидневка) накануне выходного приезжала к нам с продуктами. Готовила нам еду на неделю и обстирывала нас.
Но теперь после гибели отца с Владимиром все время что-то приключалось. И в Матренках (так называлась деревушка под Загорском), поспорив с деревенскими мальчишками, он полоснул себя по вене. «Кровь, — как говорили парни, — била фонтаном». Спас его муж маминой коллеги, писатель, который постоянно жил со своим сыном Лодькой и с нами в снятом доме. Быстро перетянув Вовке руку, он повез его в Москву на попутной машине. Обошлось все и на этот раз. А солнце, воздух и вода сделали свое доброе дело. Мы ходили в лес за грибами, купались в пруду, загорали на теплом солнышке, пили парное молоко и холодное из погреба, ели свежие огурцы прямо с грядки. А я с хозяйкой даже ездила торговать ими на рынке Загорска. И к первому сентября мы, как обычно, уже были дома. Потом пришла осень и зима сорок первого. А потом, потом, потом, когда сошел снег и все зазеленело, и запели птицы, и расцвели фиалки, пришла война.
— Наконец! — кричала я, прыгая от радости, в 2001 году. — Наконец нашелся издатель, который все-таки решил издать роман Вержилио Феррейры «Во имя земли…»
Писатель замечательный, автор романов, повестей, рассказов, полных философских раздумий о человеке — величайшем творении природы, всемогущем Боге, способном творить чудеса.
Советскому читателю Вержилио Феррейра был известен и был им востребован. Его произведения издавались в СССР с 1976 года. И первые рассказы были опубликованы в журнале «Иностранная литература», в том числе «Письмо», которое прозвучало в литературной передаче Московского радио. Сама я эту передачу не слышала, но мне позвонила Инна Тынянова и сказала:
«Лилечка, включайте скорее радио, Джигарханян читает рассказ Вержилио Феррейры «Письмо». Это же ваш перевод!»
Радио я включила, но плохой приемник, вначале трещал, забивая мужской голос, а потом вообще заглох.
Позже, в восьмидесятом году, в издательстве «Художественная литература» вышли уже два романа Вержилио Феррейры: «Явление» в моем переводе и «Вот уже тень…» в переводе А. Косс. А еще позже, в восемьдесят шестом, в издательстве «Радуга» — три романа в серии «Мастера современной прозы»: «Явление» и «Краткая радость» в моем переводе и «Знамение — знак» в переводе В. Федорова и рассказы в переводе Н. Котрелева, Д. Кузнецовой и моем: «Звезда», «Всего лишь люди» и «Письмо».
А в девяностых (ох уж эти девяностые!) в издательстве «Художественная литература» был подготовлен том «Избранных произведений» Вержилио Феррейры в серии «Мировая классика» и сдан мною в производство.
Но тут разгулявшийся по всей нашей стране ураган приватизаций обрушился и на издательство «Художественная литература», руководители которого размечтались о своем собственном крошечном, карманном издательстве, в котором «будут издаваться замечательные книжки» — сказала мне сладчайшим голосом бывшая заведующая нашей редакцией.
«А что, до этого мы издавали не замечательные книги, прославившие издательство на всю страну?» — спросила я.
«Конечно, издавали, конечно, но так сегодня говорит Гога».